Страница 46 из 78
Глава 14
Мы уже вышли из смотровой в коридор, когда нас догнала Елизавета Игоревна.
— Эй, бойцы! А ну стоять! Свое барахло заберите! — сердито сказала она, указывая рукой на наши самодельные носилки.
— Простите, забыли, — виновато ответил Климчук.
Мы подобрали жерди и пошли к выходу. На крыльце мы остановились, оглядывая продолжающееся столпотворение во дворе госпиталя.
— Не переживайте так за своего товарища. Всё с ним будет хорошо. Им занимается Леонид Егорович. А он лучший хирург в городе, — неожиданно мягко произнесла медсестра, проводившая нас до выхода.
Она больше не сердилась. Лицо её оставалось усталым, под глазами темнели круги, но в них появилось выражение какого–то материнского сочувствия.
Женщина вздохнула и поправила рукава халата.
— Если человека вообще можно спасти, то он его спасёт, — уверенно сказала медсестра. — Поверьте, я с ним не первый год работаю.
Слова были простыми. Возможно, в другой ситуации я бы даже не обратил на них внимания. Но сейчас они прозвучали именно так, как было нужно. Не как обещание чуда и не как пустое утешение, а как спокойная уверенность человека, который знает своё дело и знает людей, с которыми работает.
Я внимательно посмотрел на женщину.
— А вы кем будете, Елизавета Игоревна?
Она неожиданно улыбнулась. Улыбка оказалась совсем не такой, какой я её представлял. Молодой, живой, даже немного озорной.
— А я, красавчик, главный врач всей этой богадельни.
Мы переглянулись.
— Главврач? — недоверчиво переспросил Панкратов.
— Самая настоящая, — ответила она. — Поэтому если говорю, что ваш товарищ попал в хорошие руки, значит так оно и есть.
Она махнула рукой в сторону двора, где начали разгружать новую двуколку с ранеными.
— Всё, ступайте, ребята, заболталась я с вами. У меня там сортировка идёт, а я стою языком чешу.
После этих слов Елизавета Игоревна шагнула ко мне, игриво ущипнула за щёку и начала спускаться с крыльца. По пути она едва слышно пробормотала себе под нос:
— Ух, щёчки–яблочки… была бы я помоложе…
Странно, но всего пары фраз оказалось достаточно, чтобы напряжение, державшее нас последние часы, немного ослабло. Мы сделали всё, что могли. Дотащили Косулю до города. Довезли его живым. Передали врачам. Теперь его судьба находилась уже не в наших руках.
Мы вышли за ворота госпиталя и сразу окунулись в совершенно другую жизнь. Если внутри кирпичного здания ещё сохранялось ощущение какого–то порядка, то за чугунной оградой начинался город, который явно чувствовал приближение большой беды и уже не очень понимал, как на неё реагировать.
— Матвей, ты знаешь, где комендатура? — спросил я.
Панкратов уверенно свернул направо.
— За мной, — коротко сказал он. — Тут недалеко.
Матвей шагал впереди, время от времени поглядывая по сторонам, словно сверяясь с какими–то одному ему известными ориентирами, а мы молча следовали за ним, неся на плечах опустевшие самодельные носилки. Выбрасывать их никто даже не подумал. Эта нехитрая конструкция из жердей, одеял и веревок так здорово выручила нас, что рука не поднималась оставить её где–нибудь у госпитальной ограды.
Чем ближе мы подходили к центру города, тем больше становилось признаков того, что местное командование готовится к худшему развитию событий. Возле административных зданий стояли грузовики с работающими двигателями, возле них суетились красноармейцы, перегружая какие–то ящики и тюки, а на одной из боковых улиц мы даже увидели длинную колонну подвод, растянувшуюся почти на квартал. Лошади нервно перебирали ногами, люди ругались, перекрикивались, искали командиров. Всё это ещё нельзя было назвать паникой, однако ощущение надвигающегося отхода чувствовалось буквально во всём. Казалось, город стоит на тонкой грани между организованной обороной и беспорядочным бегством, причём никто уже не мог с уверенностью сказать, в какую сторону качнётся эта чаша через несколько часов.
Минут через двадцать мы вышли на более широкую улицу.
— Почти пришли, — сообщил Панкратов.
Он указал рукой вперёд на длинное двухэтажное здание, возле которого царила такая суета, словно здесь находился штаб целой армии. У входа толпились военные, непрерывно подъезжали и отъезжали машины, а первое, что бросилось мне в глаза, был большой костёр, разведённый прямо перед крыльцом. Подойдя ближе, я понял, что горят не дрова. В огонь летели папки, бланки, книги учёта, какие–то журналы и отдельные листы бумаги. Рядом двое красноармейцев вытряхивали из мешков всё новые и новые пачки документов, а пламя жадно пожирало их, поднимая в ночное небо рой светящихся искр и хлопьев серого пепла.
— Комендатура, — сказал Матвей.
Мы встали в сторонке, сложили у стены носилки и принялись ждать сержанта, наблюдая за обстановкой. В другое время подобное безделье наверняка показалось бы мне неприятным, однако сейчас оно позволяло спокойно оглядеться по сторонам и понять, что же творится. Картина открывалась не слишком обнадёживающая. Раз начали уничтожать архив, значит собираются оставить город.
У въезда во двор кипела не менее лихорадочная работа. Красноармейцы выносили из заднего выхода имущество, и грузили его в три стоящих рядом «полуторки». Почему–то это были письменные столы, конторские шкафы, стулья, вешалки, какие–то тумбочки и даже массивное кресло с высокой спинкой, которое несли с таким видом, словно выносили с поля боя раненого генерала. Один из грузчиков споткнулся на ступеньках, кресло едва не рухнуло на землю, после чего сразу несколько человек принялись громко выяснять, кто именно виноват в случившемся. Судя по выражениям лиц, никто из участников этого процесса толком не понимал, понадобится ли всё это через сутки, однако приказ есть приказ. Всё это создавало впечатление не организованной работы учреждения, а поспешной эвакуации, начавшейся раньше, чем были готовы соответствующие планы.
— Немец уже почти под городом, а они мебель спасают, — задумчиво произнёс Климчук, наблюдая за очередным столом, исчезающим в кузове грузовика.
— Так ведь, имущество казённое, — сказал Кулешов.
— Не понимаю я этого, — буркнул сапёр. — Стол новый сделать можно. А вот патроны или бензин из дерева не выстругаешь.