Когда оседает пепел

Глава 13

— Ее звали Сон Юна, — сказал Ёнджун, когда я пересказала ему то, что слышала от дракона. — Возлюбленную Кана. И ее действительно обрекли на вечные скитания, но не по загробному миру, а по месту, известному как Небытие. Это реальность, созданная богами и не предназначенная для душ умерших. Там нет времени, нет жизни, но и смерти нет. Попавший в Небытие очень быстро теряет память и бесконечно бродит среди фантомов, порожденных его бредящим разумом. Вход в Небытие находится там же, где и Загробное царство, и им также управляет владыка Ёмна.

— Какое жестокое наказание, — я поежилась, слишком живо представив этот жуткий мир забвения и безвременья. — И за что? Лишь за то, что ее полюбил и попытался спасти от смерти проводник душ?

— Он пошел против воли богов и самого миропорядка, как и Юна.

— Говоришь точь-в-точь, как Сонмин.

— Потому что это правда.

— Разве их непослушание кому-то причинило вред?

— Это не имеет значения. Воля богов непреложна — и для смертных, и для созданий потустороннего мира. А Канним к тому же предал владыку…

— Но ты ведь на стороне Кана?

— А иначе был бы я сейчас здесь? — спокойно ответил Ёнджун. — Кан — мой друг; я обязан ему жизнью и, если надо, поплыву за ним на тот берег Самдочхон.

— Самдочхон?

— Это река, что разделяет мир живых и мир мертвых.

— А, как Стикс… — поколебавшись, я добавила: — Вы ведь что-то задумали, да? И это как-то связано с тем, что ты охотишься за чужой жизненной энергией?

— В чем в чем, а в уме тебе не откажешь, женщина.

Пока феникс возился с прожарившимся мясом, заворачивая его в листья «лопухов» вместо салфеток, я молча обдумывала то, что он рассказал. Все внутри меня восставало против порядка, подчинения которому требовали местные божества — вероятно, потому, что я никогда не была религиозной и считала, что человек вправе сам распоряжаться своей жизнью. Да, я допускала существование некой высшей силы, той, что принято называть Богом, абсолютом или Вселенной, но вряд ли она имела какое-то отношение к бюрократической системе, которая в корейской мифологии именовалась «царством мертвых».

Впрочем, даже Ёнджун не мог точно сказать, что представляют из себя загробный мир и небеса — обитель богов, куда так стремился попасть Сонмин. А я знала одно: ни Кан, ни его возлюбленная не заслужили кары, которую наслал на них Ёмна, кем бы он на самом деле ни был.

— Ешь. — Вручив мне мою порцию жаркого, феникс устроился рядом и с хрустом вгрызся в свой кусок. Он ел с таким аппетитом, лучась довольством здорового сильного хищника, что я невольно на него засмотрелась. Вспомнилось, как мы все вместе лакомились блинами в моей кухне; неужели это было всего неделю назад?

— Ты чего? — поймав мой взгляд, застыл Ёнджун. — У меня грязь на лице?

— Нет, это я так… задумалась.

Смутившись, будто меня застали за подглядыванием в замочную скважину, я отвернулась и тоже приступила к ужину. Странно, но жестковатое и несоленое мясо куропатки показалось мне намного вкуснее разнообразных изысканных блюд, которые подавали в доме дракона. Наверное, на воле все краски ярче, а вкусы — острее…

Какое-то время мы увлеченно жевали под уютное потрескивание костра и перекличку неспящих птиц, изредка поглядывая друг на друга. Волк молчал, словно почуяв присутствие другого крупного зверя в лесу, и без его тоскливого воя ночь снова стала чарующе прекрасной. Правда, былое умиротворение ушло: слишком тяжело было у меня на сердце после разговора о судьбе несчастного Кана.

— Мы не договорили, — напомнила я, когда от тушки куропатки остались лишь объеденные косточки. Протянула руку и легонько коснулась груди феникса там, где под тонкой майкой прятался кулон из синего стекла. — Зачем это тебе, Ёнджун?

Он накрыл мою ладонь своей, большой и горячей, но не оттолкнул ее, а прижал к себе еще крепче, и обжег меня долгим испытующим взглядом. Я уже видела у него такой раньше — когда он раздумывал, стоит ли откровенничать с человеком…

— Все еще не доверяешь мне? — прошептала я, чувствуя странную обиду.

Ёнджун усмехнулся и отстранился, отпустив мою руку.

— Я вообще мало кому доверяю. Но Кан не будет возражать, если я посвящу тебя в наш план. Знаешь, ты напоминаешь ему Юну…

— Я? Чем же?

— Чистым и добрым сердцем, — очередной смешок. — Я цитирую, если что.

— Слушай, как ты его понимаешь? Вы что, общаетесь телепатически? — искренне заинтересовалась я.

— Типа того. Может, он и с тобой со временем начнет говорить.

— Давай пока ты за него, ладно?

— Ладно. Значит, ты хочешь знать, что мы задумали?

— Я хочу знать все. Вообще все, что имеет отношение к Кану, Юне и… тебе.

— Дракон разве не все обо мне выложил? — насмешливо осведомился Ёнджун.

Вспомнив, как расспрашивала Сонмина о фениксе, я смутилась. Но ведь дракон не рассказал мне ничего принципиально нового — ну, разве что раскрыл истинный возраст Ёнджуна.

— Он в основном говорил о Кане, — уклончиво ответила я. — Скажи, а давно он… его…

— Превратили в демонического пса? По твоим меркам — давно. Полвека прошло.

Полвека назад Канним, лучший из гонцов Загробного царства, выполнявший поручения верховного владыки Ёмна и следивший за тем, чтобы души умерших вовремя переправлялись через реку Самдочхон, гулял по миру людей и увидел девушку по имени Сон Юна. Очарованный ее красотой, гармонично сочетавшейся с умом, храбростью и добрым сердцем, он стал вновь и вновь искать с ней встречи, и очень скоро влюбился в Юну без памяти. Промучавшись несколько месяцев, Канним признался девушке в своих чувствах и рассказал о том, кто он такой на самом деле. Юна же, ничуть не испугавшись, ответила ему взаимностью.

Влюбленные продолжили тайно встречаться, не зная о том, что за их счастьем ревниво наблюдает Ким Муёль — сын шаманки из деревни Юны, давно положивший на девушку глаз. Он не единожды пытался добиться ее расположения, но Юна всякий раз отвергала его, и, обезумев от ревности и злости, Муёль решился на ужасный поступок. Он попросил свою мать, шаманку, не чуравшуюся темной магии, наслать на девушку смертельное проклятие. «Раз она не хочет быть моей, то не будет ничьей!» — закричал он, упав перед матерью на колени. И шаманка, вняв мольбам единственного сына, взяла на душу страшный грех.