Страница 15 из 91
Глава 11. Эспрессо по-соседски
Это небесное создание нервно перебирало пальцами кружево на рукавах тонкой блузки, словно эти хаотичные движения могли кого-то успокоить.
— Проходите, пожалуйста.
— Меня зовут Бетти. Мне про вас подруга рассказала, а подруге — ее мама, а маме…
Я слегка усмехнулась. Ну вот, Дебби, те, кто приходят ко мне по рекомендациям — добрые, вежливые, воспитанные. И зачем нужен был этот “Голос Айронвуда”? Чтобы такие, как Скай, качали права, а потом поливали грязью в самой популярной соцсети города?
— Присаживайтесь, — я показала рукой на стул. — Чай, кофе?
— Нет, спасибо…
Бетти слегка покраснела и снова опустила голову вниз. Пряди цвета кофе с молоком упали на лицо, спрятав его, как за занавеской.
— Я просто… Просто хочу стать женственной.
— Бетти, но ведь ты и так само воплощение нежности…
— Нет, вы не понимаете!
Она вскидывает на меня взгляд. В глазах блестят слезы.
— Я просто… просто… я просто слабая. Каждый норовит ударить побольнее. Не словом, так взглядом. Мама говорит, что я — гадкий утенок. Ни осанки ровной, ни походки плавной, ни…ни…
Голос срывается в очередном всхлипе, и я чувствую, как что-то обрывается в груди.
Мама.
Пальцы по привычке касаются колечка на шее. Два слова, выгравированные на нем — мой девиз по жизни. То, во что мама заставляла верить даже тогда, когда я сама считала себя полнейшей неудачницей. И сейчас, сама не замечая, как перехожу на “ты”, я повторяю эти слова для сломанной девочки, которую обидел самый близкий человек, тот, кто должен был оберегать ее счастье ценой своего спокойствия:
— Ты свет, Бетти.
— Что?
Она от неожиданности перестает рыдать, и лишь несколько слезинок продолжают блестеть на щеках.
Я подхожу к холодильнику и достаю ягодный террин. От него пахнет летом, молодостью и счастьем. И пусть я уверена, что женственности в Бетти хоть отбавляй, я протягиваю ей десерт.
— Тебе не нужно становиться женственнее, чем ты есть. Но…
Я улыбаюсь, понимая, что магия во мне снова лучше знала, что делать.
— Но в этом десерте не только женственность и нежность. В нем сила верить в себя тогда, когда другие не верят. В нем зрелость, которая возникает, как только начинаешь нести ответственность за свою жизнь. В нем хрупкость, которая стерпит больше любой закаленной стали.
Бетти, казалось, не слышала меня, завороженно глядя на желейно-муссовую пироженку. Я вкладываю ей в руки красивый контейнер, сквозь прозрачные стенки которого видно каждый слой. Фиалки и анютины глазки, застывшие под сиропом, бликуют, заставляя сердце таять от красоты.
— А что мне делать с ним? Просто съесть?
— Не просто.
Я сажусь на корточки напротив нее, чтобы смотреть глаза в глаза. Ноги дрожат от усталости, но голос мой тверд. И даже холодильник перестал гудеть, словно почувствовав важность момента.
— Сначала надо остаться дома одной. Надеть любимое платье, распустить волосы, включить музыку. Зажечь свечи и налить самый вкусный чай. С закрытыми глазами честно признаться себе в том, что на самом деле хочешь. И, вспоминая моменты, когда чувствовала себя по-настоящему счастливой, отламывать ложечку за ложечкой. И ты увидишь, как начнет меняться твоя жизнь, Бетти.
Она прижимает форму с террином к груди, и я вижу, как загораются ее глаза.
— Можно, я пойду? — голос ломкий от волнения, но глаза сияют ожиданием счастья, и я отстраняюсь.
— Да, конечно. Я провожу.
Уже на пороге Бетти оборачивается и сует мне в руки мятые купюры. Снова покрывается румянцем.
— Это чтобы мама не знала. Она… она проверяет мои счета. Так же можно, правда? Или надо…
Твердой рукой забираю деньги и утвердительно киваю головой.
— Можно. Не волнуйтесь.
И, закрыв за ней дверь, обессилено опускаюсь на пол прямо у входной двери. Мама, спасибо за то, как сильно верила в меня. Эта вера и сейчас заставляет вставать даже тогда, когда чудится, что сил нет. Даже тогда…
Новый звонок в дверь заставляет вздрогнуть. Кажется, будто эта громкая противная трель вибрацией проходится по всему телу, застревая где-то в районе макушки. И сверлит, сверлит черепушку, заползая под кости склизким червяком.
Думая, что это Бетти что-то забыла, даже не смотрю в дверной глазок. Но за дверью молодой парень с курьерской сумкой в руках.
— Мелисса?
— Да, я. А вы?
Смотрю на него с недоумением. Желе, что сейчас заменяет мне мозг, отчаянно не хочет понимать, что происходит.
— Для вас доставка.
Он достает откуда-то подставку с кофейным стаканчиком и протягивает мне. Теплый насыщенный аромат проникает под кожу, вызывая желание свернуться клубочком под пледом.
— Но я ничего не заказывала.
— Ах, да! Чуть не забыл.
Он взмахивает руками и, порывшись в карманах, достает оттуда тонкую картонку.
— Это вам. Записка к заказу.
И, качнув головой на прощание, спешно скрывается из виду.
Закрыв за собой, захожу на кухню. Любопытный базилик вытягивает в мою сторону листочки, словно умеет читать. Холодильник снова начинает нравоучительно тарахтеть, как престарелая матрона. И только поварешка притихла, все еще переживая из-за утренней оплошности.
Подношу записку к глазам.
Округлые ровные буквы одинаковой высоты. Никаких завитков, ни единой помарки. И кто в наше время оставляет бумажные записки, написанные от руки?
“Поберегите здоровье, Мелисса. Ночное вдохновение не стоит вашего сна. Кофе для бодрости. Вкусный, я проверял”.
Мои глаза широко распахиваются, как только я понимаю, кто мог прислать мне кофе с курьером. Тот, кто привык каждое утро встречать вместе с мной рассвет на расстоянии нескольких метров друг от друга. Тот, кто мог посреди ночи, встав за водой, заметить, как горит в моих окнах свет. Тот, от кого всегда пахнет молотыми зернами.
— Но разве это может быть…он?