Злая: Детство

Тааби, прежде чем ответить, смеривает её пристальным взглядом. Насколько точен перевод Лей, Эльфи остаётся только гадать.

— Он говорит, – сообщает хозяйка, – что это зеркальный шар, так называемый взор-шар. В нём отражается всё на свете, потому что у него нет ни краёв, ни углов. От него не утаишь никаких секретов. Никто не сможет подойти к нему незамеченным. Поэтому он считается полезным для колдовства..

— А, и только-то, – равнодушно бросает Эльфи, пожимая плечами.

— Нет, дослушай, – обиженно осекает её Лей и продолжает: – Он настаивает, чтобы я сказала тебе, что некоторые способны увидеть в глубине этого шара то, чего не видят другие. Для одних это просто отражающая сфера. Для других – окно. Я сама не уверена, что правильно поняла.

— Типа чтобы посмотреть в будущее?

— О таком спросить у меня язык не повернётся. – Но сама идея приходится Лей по душе. – Я могу увидеть в нём, выйду ли я снова замуж? – спрашивает она у Тааби, употребляя достаточно простые слова, чтобы Эльфи сумела уловить смысл.

Ей он не отвечает, зато кивает, повернувшись к Эльфи: давай, посмотри. Та нехотя наклоняется вперёд. Стекольщик бормочет какие-то неразборчивые слоги, а Лей зловещим тоном переводит: «Можешь ли ты заглянуть в него? Что ты в нём видишь?»

Поверхность стекла похожа на прокисший бульон от Буззи – тогда, много лет назад, это варево умудрялось быть одновременно прозрачным и мутным. Вода и масло, не смешивающиеся друг с другом. Буззи была никудышной поварихой. Эльфи годами о ней не вспоминала.

Она не хочет прикасаться к стеклянному шару, но и отвернуться не в силах. В отражении искажённо проступает её собственное лицо. Вид у него чудовищный, равно как у хозяйки и стекольщика, обрамляющих её выдающийся нос с обеих сторон, точно кривые скобки. Эльфи никогда не любила рассматривать себя в отражении, но сейчас выбора нет. Её лицо маячит перед ней, глупое и беззастенчиво зелёное.

Если бы она могла, то схватила бы стеклянный шар и разбила – но у неё нет своих денег, чтобы возместить ущерб. Она зажмуривается, мотает головой, словно пытаясь вытряхнуть оттуда вид горькой действительности. Когда она вновь открывает глаза, стекло уже выглядит иначе: в нём ничего больше не отражается, оно делается более мутным, словно внутри сгущается облако, постепенно складываясь в некий образ.

— Ну что ж, это было весьма занимательно. Теперь, я думаю.. – начинает Лей, но Эльфи обрывает её речь резким взмахом ладони. Видение пытается принять некую форму. В глубине стекла сквозь белёсую дымку начинают проступать очертания, округляются, сливаются в нечто цельное.

Иногда смотришь в костёр – и кажется, будто в языках пламени проступает лицо: то ухмыляющееся, то сердитое. Оно мелькает, прячется и выныривает снова. Так бывает и с облаками: однажды Эльфи видела в небе, как два белых коня мчатся галопом над серой горной грядой. То была случайность, игра света в облаках, но этот шар – фокус совсем иного рода.

Вот они, безошибочно различимые: сгорбленная фигурка, похожая на обезьяну, ведёт за руку какую-то женщину. Обезьяна – в голове Эльфи всплывает слово «полтер-Обезьяна» – расплывается на отдельные изгибы, и на её месте из глубины шара выплывает лицо матери. Оно вырастает, заполняя собой всё стеклянное пространство. Сегодня утром лицо Мелены невозможно было припомнить – а теперь она возникает из небытия, спокойная, куда более настоящая, чем портрет или мраморная статуя. В ней чувствуется мерцающее биение жизни, внутренней деятельности.

«Скажи что-нибудь, – думает Эльфи. – Позови меня. Посмотри на меня. Я расскажу тебе, что у нас всё в порядке».

И вдруг к ней приходит слово, почти не звучавшее у них дома: «Мамочка. Я здесь».

Но видение Мелены хранит молчание. Это и вправду она? Или злой обман, наваждение? Или всего лишь собственное воспоминание Эльфи, запоздало всплывшее на поверхность, а стеклянный шар лишь служит ему проводником? Образ приближается в замедленном времени, неспешно увеличивается, черты его укрупняются, не теряя чёткости, нарушая привычные законы движения. Эльфи никогда прежде не имела возможности рассмотреть лицо матери так близко – возможно, Мелена сама ей этого не позволяла. В этом лице нет ни красоты, ни суровости, его не искажает ни мука, ни блаженство. Это просто человеческое лицо. Человеческое – но отстранённое, отчуждённое, недосягаемое. Лоб поворачивается в сторону, следом меняется наклон подбородка, нос вытягивается вперёд, а взгляд, наконец, фокусируется – но не на Эльфи.

— Что ты увидела? – переводит Лей по настоянию стекольщика.

— Почти ничего. – Эльфи поворачивается к мужчине. – Эта штука предсказывает будущее? Сколько она стоит? Я её возьму.

Лей переводит вопрос – разговор вслед за этим превращается в череду споров и уступок – и, наконец, отвечает от имени Тааби:

— Может, он и вправду способен предсказывать будущее. Потому что он говорит: однажды у тебя будет такой шар – он видит это в твоих жадных глазах. Но не этот. Уходите, говорит он, и не возвращайтесь. Что мы и сделаем. Вполне вовремя – потому что я уже порасспрашивала его насчёт семьи вашего Черепашьего Сердца. Молодой стеклодув когда-то проходил здесь обучение, давным-давно. Тааби обещал записать всё, что сумеет вспомнить, на обороте заказа, чтобы мы могли передать это твоему отцу. Ох, какой у тебя больной вид, Эльфи. Ты почти порозовела. Обычный человек выглядел бы румяным и здоровым, но тебя как будто тошнит. Ты точно в порядке?

Стеклодув-альбинос и зелёная девочка переглядываются друг с другом. Он мелко перебирает своими белыми червеподобными пальцами – словно отводит злые чары, прогоняя любую беду, какую могла принести на его двор эта странная девчонка. Но слегка улыбается ей – без тени обиды. Она пытается ответить улыбкой, но не может: она ещё не уверена, не обидно ли ей.

Когда Лей и Эльфи, выйдя из Самани, начинают подниматься по песчаному откосу, девочка в последний раз оборачивается назад. Тааби уже вернулся к работе: снял рубаху и помогает вращать одну из больших стеклянных заготовок. На белоснежной коже его спины, наискосок через позвоночник, виден запёкшийся кроваво-бурый шрам. Несчастный случай на работе? Удар кнутом? Метка несчастья – но также знак выжившего. Этот живой след делает его более настоящим. Это простое и сухое наблюдение приносит Эльфи куда большее удовлетворение, нежели все памятные образы из зеркального шара.

По крайней мере, так она говорит самой себе.