Злая: Детство

Довольно быстро они покидают Оввельс – чудо строительной мысли, бревенчатый человеческий улей. И оказываются в совсем другом краю: на сухой возвышенности, в мире свежего ветра и высоких кедров. Эльфи заранее мысленно готовилась к тому, чтобы остаться наедине с Лей, – раньше это случалось очень редко. Ей хотелось узнать правду: действительно ли их домовладелица распускала злые слухи о Скийоти. Но всё-таки нельзя рисковать и ссориться с Лей в самом начале пути. Может, ей удастся найти следы Лолло-лолло и Нери-нери. Если они и правда где-то рядом – можно будет не тревожиться о том, что их прогнали, и отбросить подозрения насчёт Лей.

Она пытается смотреть на вещи непредвзято. Большой злобы от Лей не чувствуется, разве что недовольство. Надо действовать осторожно. Ей хочется спросить Лей, общалась ли та когда-нибудь с говорящими Животными, но Эльфи не может придумать, как сформулировать вопрос, чтобы он не прозвучал бестактным намёком. Даже если Лей любит посплетничать, в основном она держит себя как женщина скромная и гордая. К тому же её уверенный шаг на подъёме в гору никак не вяжется с вечными жалобами на женскую слабость. Вполне крепкая старушка.

Когда они добираются до вершины холма, Эльфи начинает озираться по сторонам, ища следы Карликовых Медведей: остатки еды, помёт, примятую траву или кусты, указывающие путь к берлоге. Лей решительно нарушает молчание первой – и прямо спрашивает Эльфи о матери:

— Ты вообще её помнишь?

— Конечно помню! – так резко рявкает Эльфи, что Лей ненадолго сбавляет шаг, давая ей время собраться с мыслями.

Они бредут дальше среди величественных кедров. Ни единого признака, что здесь водятся Карликовые Медведи или какие-либо животные крупнее откормленной белки. Только жуки, птицы и какие-то неведомые маленькие зверьки шныряют в подлеске по обе стороны от дороги. Ничто не может спасти Эльфи от ловушки воспоминаний. Перевалив через гребень холма, они начинают спускаться по противоположному склону. Оввельс больше не виден и не слышен.

Прошло пять лет с тех пор, как умерла её мать. Больше трети жизни Эльфи.

Образ матери ненадёжен: обрывки слов, странное сочетание протяжных гласных, звучащее во мраке из другой палатки. Лицо представить невозможно. Разве это нормально – забыть, как выглядела твоя мать?

Но стоит ли Эльфи винить себя за этот провал в памяти? У Мелены было мало времени на старшую дочь. Ей пришлось заниматься Нессарозой – из-за её увечья, острой потребности в неусыпной заботе, их отчаянного положения. С чего Эльфи чувствовать себя виноватой? Она была совсем маленькой, когда родилась Несса. Дело вовсе не в ней. Но теперь Эльфи задумывается: а вдруг она тоже частично виновата в печалях сестры? Каким-то образом. Несмотря на несправедливость судьбы – родившись зелёной, – Эльфи всё равно способна на то, чего не может Несса. И они обе это знают.

Эльфи – вечная заноза в стопе Нессы, которую та никак не может вытащить.

Эльфи давно уже считает, что сестра украла у неё внимание родителей, но вместе с тем признаёт: и одновременно избавила её от их надзора. Дала ей послабление от отцовского безраздельного призвания и материнского небрежного присмотра. Так что Эльфи и впрямь кое-чем обязана Нессе – как бы ни было неприятно это признавать. Это стало особенно заметно теперь, когда благодаря своему окрепшему голосу Эльфи снова оказалась у отца в милости. И попала под его гнёт.

В защиту Мелены – но стоило ли ждать, что мать сумеет одновременно заботиться сразу о двух детях с изъянами? Несса – это бездонная яма, воплощение нужды, сколько ни прилагай усилий – не заполнишь. А это слово, любовь, – Эльфи сама до конца не уверена, что хорошо понимает его смысл, – разве могла бы Мелена любить двух дочерей сразу? Кто бы смог на её месте?

О, любовь. Даже наивная и невежественная Эльфи знает, что в тринадцать лет ей уже пора понимать, что это такое. Может, мать могла бы научить её. Может, Мелена проявила бы себя именно тогда, когда Эльфи дорастёт до того противного возраста, в котором такое знание необходимо. Но Эльфи мало что в этом понимает. По словам няни, любовь – нечто пустячное, эфемерное, безделица из сахарной ваты и зеленных жемчужин. Годится лишь для развлечения. А для её отца любовь – это нерушимый приказ, кандалы, что приковывают праведника к его туманному Создателю, Безымянному Богу. Скорее некое обязательство, долг, что надлежит вернуть, нежели собственное переживание.

Нет, с тем, что Эльфи понимает под семейной жизнью, любовь имеет мало общего. Для отношений между домашними нужно какое-то другое определение. Не любовь, а.. вынужденное сосуществование?

Эльфи не облекает эти мысли в связные предложения, не превращает в готовое суждение или отповедь. Она лишь думает: Мелена – любовь – материнство – семья – что? Но что-то из этих размышлений всё же просачивается в её душу и жалит её, пока они с Лей продолжают путь. Минуты тишины тянутся одна за другой.

Мелена. Эльфи не может даже представить её. И всё же на краткий миг вспоминает тёплый запах чистых материнских волос. Лаванда и лёгкая горечь пота, с примесью варёной капусты. Глаза Эльфи начинает щипать. Она знает по опыту: слёзы будут жечь кожу, и потому смахивает их кулаком и начинает тихо и гневно ругаться на мать. Лишь бы не дать ходу нежным мыслям.

— Но всё-таки вряд ли ты помнишь о ней многое, – возобновляет тему Лей.

— Ну да, и откуда бы? Она же умерла.

— Но ведь в год поминовения другие должны были делиться воспоминаниями, чтобы ты могла лучше запомнить её образ – пусть даже с чужих слов. Это не помогло?

Эльфи не понимает, о чём речь. Тогда старшая женщина поясняет: по обычаю община должна раз в неделю собираться вместе с теми, кто потерял близкого, вплоть до годовщины его смерти. Родные и соседи вспоминают его, задают вопросы и – вроде бы – даже высказывают обиды и предъявляют претензии.

— Понимаешь, зачем это? Чтобы умершие не застыли навеки. Не сделались просто фигуркой из олова или резной статуэткой из твёрдого красного дерева, – говорит Лей. – Запечатлеть человека таким, каким он был лишь в последние недели или месяцы, – несправедливо. Ни к духу этого человека, – например, твоей матери, – ни к тебе. Разве твой отец не следовал обычаю?

— Думаю, ему не близка эта традиция, – отвечает Эльфи.

— Я не стала заказывать ещё одни крылышки к празднику, но заметила, что никто так и не достал её тотем духа. Ты не носишь её с собой. – Голос Лей звучит печально. – Где её могила?