Злая: Детство

Она морщится – но что ещё тут скажешь?

— Снимай. В благодарность за то, как ты помогла мне с клиентами в последние недели, я тебе его перелицую. Ты ведь была настоящей находкой – все хотели поглядеть на тебя поближе, ещё до того, как ты решила сделаться.. как это назвать? Трубой Господней? Ходячей иконой? Святой зазывалой?

— Перестань! – возмущается она, разобрав из его намёков достаточно, чтобы обидеться за отца, хотя ей самой скорее всё равно.

— Я сказал, снимай. Я разрежу эту тяжёлую дерюгу на полосы и пришью их к основе из муслина. Юбка станет вдвое, если не втрое легче, да и скроена будет по твоим бёдрам, а не по размеру твоей покойной матушки. Снимай, ну же, давай сюда. Это ненадолго. Если не управлюсь к вечеру, заберёшь завтра.

— Но я же останусь раздетой, это неприлично!

— О, ну дожили! Я думал, у тебя здравого смысла поболе. И тяги к свободе больше, чем у твоего правоверного отца. Ну да ладно, люди ведь и вправду будут языками чесать. Подожди.

Он исчезает и возвращается с простой длинной сорочкой из белёного льна, лёгкого, как марля, но вместе с тем достаточно плотного, чтобы не нарушать приличий.

— Ты такие видела, я их держу для клиентов, которые приходят в спешке чинить церемониальные облачения, не вынимавшиеся с прошлых похорон. Переоденься за ширмой и отдай мне эту броню, что ты зовёшь молитвенным нарядом.

Она делает, как велено: выходит обратно босиком, неловко переставляя зелёные ступни, и отдаёт тяжёлый плиссированный наряд матери в руки Унгеру. Тот принимает его, точно отец – тело сына, павшего в бою. Но когда его взгляд падает на Эльфи, он неожиданно краснеет.

— Ох ты, – только и говорит он. – Белое тебе идёт. Полагаю, узнать это тебе было неоткуда.

Она показывает ему язык:

— Я не желаю быть привлекательной.

— Ты это очень ясно демонстрируешь. И всё же время от времени тебе это удаётся, желаешь ты или нет. Ох, Эльфи, как же нам с тобой быть?

На этом разговор заканчивается. Он уходит в подсобку, и до Эльфи доносятся щелчки ножниц, разрезающих юбку её матери на лоскуты.

— Раз уж ты здесь, будь добра, привяжи оставшиеся крылья к верёвке на веранде, – просит Унгер. – Сезон кончился, но, может, кое-что удастся распродать по бросовой цене. На будущий год нужно будет придумывать новые модели: мода – дама капризная. Что и доказывает это безумие из Манникина. Чем они только думали? Что за чудачка была твоя мать?

Эльфи развешивает с полтора десятка пар крыльев, похожих на птичьи, остаётся ещё десяток. И вдруг она замечает внизу, под лестницей, ведущей в лавку, того мальчишку из Парииси. Тот стоит в вальяжной позе, куря сигарету, с самодовольной ухмылкой на лице.

— Унгер занят, – говорит Эльфи. – У него срочная работа. Так что лучше уходи.

— А мне он ни к чему, – отвечает парень. – Я проходил мимо и заметил твой силуэт. И заинтересовался, собираешься ли ты петь хвалу унгеровскому залежалому товару. Тебя прозвали Жаворонком из Оввельса. На мой вкус, «Стервятник из Оввельса» подошло бы лучше, но ведь стервятники не поют.

Эльфи одета вполне пристойно, но лёгкую белую ткань сорочки всё время треплет ветер, к тому же с открытыми руками, голенями и ступнями она чувствует себя голой. Обычно на ней всегда сверху плащ с капюшоном, необходимым на случай внезапного ливня.

— Чтоб ты подавился своими жемчугами, – огрызается она.

Парень смеётся, вытаскивает горсточку чего-то мелкого из сумки на плече и начинает бросать наверх, в Эльфи, какие-то крохотные штучки по одной. Эльфи приходится пригибаться и уклоняться. Это же зеленные жемчужины! Настоящие драгоценности – а он сорит ими попусту, лишь бы её погонять! «Ну и дурак, – думает она. – Назад я их швырять не буду. Пусть сам поднимется, если захочет. А не захочет – я их себе оставлю».

И всё же Эльфи догадывается: он дразнит её с умыслом, ему нравится смотреть, как она двигается в этой свободной белой сорочке, как угловато и резво отпрыгивает, как развеваются её чёрные волосы. А как стоит относиться к этому ей самой – она не понимает.

— Прекрати, или я позову Унгера Биикса! – говорит она сердито.

— Большая удача, что ты здесь: мне ведь запрещено ходить на религиозные собрания на площадке, которые устраивает твой отец. Может, хоть споёшь мне? Все говорят, что в тебе есть что-то странное и завораживающее.

— Просто странное. Завораживать и завлекать – это как раз к отцу. – Она поспешно заканчивает, кое-как привязывая последние крылья. – Чего тебе вообще надо? У меня ещё дела.

— Спустись ко мне, и я шепну тебе на ушко, что мне надо.

Она демонстративно собирает жемчужины и кидает в него одну – точно попадая ему в голову. Потом уносит остальные в лавку и высыпает на раскроечный стол.

— Вот, – говорит она Унгеру. – Это должно покрыть остаток долга за окно. Не хочу принимать от тебя подарков, но всё равно спасибо.

Он смеривает её строгим взглядом.

— И где ты это взяла, позволь узнать?

— Это своего рода пожертвование, – отвечает она. – Я не ношу украшений. И красивые белые платья тоже не ношу. Пойду подожду за ширмой, пока ты закончишь.

— Возможно, я не успею до вечера, если придут другие заказчики и помешают работать.

— Ты же сам говорил – у тебя затишье. Я закрою дверь. Если кто постучит, отвечу, что ты занят.

— Это может повредить моей репутации. Мало того, что дверь закрыта, а внутри я и юная девица, так я ещё и «занят».

— Тогда работай быстрее.

И он принимается за дело. По роду занятий он больше торговец, чем мастер пошива, но благодаря многолетнему опыту мелкой починки и шитья действует уверенной рукой. Он придумывает довольно простой фасон: угольно-чёрный муслиновый верх с высоким воротом и рукавами с буфами от локтя; дальше платье свободно ниспадает до голеней. Без объёмных сборок ткани на талии силуэт становится прямым, не подчёркивая зарождающихся женских форм – или их отсутствия. От бёдер книзу юбка немного расширяется благодаря пяти-шести клиньям из материнского рыжевато-красного платья, вшитым от пояса к подолу. Никаких складок, никаких оборок. Впервые Эльфи осознаёт: на всех платьях её матери всегда изображалось что-то предметное – цветы, птицы, узоры листвы, какая-то часть мира, а не только узор на ткани. Но квадлинги не любят конкретные образы. Фрагменты, отрезанные от юбки её матери, теперь почти нечитаемы: видна только форма и цвет, никаких перьев и цветущих веток не осталось.

— Так гораздо лучше, – бубнит она, зарываясь лицом в платье.

— Простое белое было красивее..