Страница 218 из 249
— А что я скажу ему? – горько спросил Ота. – Когда-то мы дружили, потом стали врагами, потом помирились, но сейчас мы все равно что незнакомые люди. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее хочется устроить какую-нибудь ловушку, захватить Вандзит и бросить ее слепым, чтобы те рвали ее, пока она не вернет им зрение.
— А как насчет Эи? Если она пленит андата..
— И что с того? Она с самого начала была против меня. Уехала с Маати. Это они потопили флот, сожгли Чабури-Тан, ослепили Гальт и убили Синдзю. Что я должен ей сказать?
— Что-нибудь придется, – произнес Данат с неожиданной твердостью. – Мы догоним их очень скоро. Подумай.
Ота взглянул на сына. Тот сидел, опустив голову и сжав губы.
— У тебя есть предложения? – тихо спросил император.
В груди, точно собака во сне, шевельнулась злость. Данат или не заметил ничего, или решил не обращать внимания.
— Мы все время друг другу мстим, – сказал он. – Гальты пришли, потому что ненавидели нас за высокомерие и боялись андатов. Теперь Маати и Вандзит отомстили врагам за смерть близких. Нужно положить этому конец.
— Я тут не властен.
— Ты не властен над ними. – Данат изобразил позу уточнения. – Просто обещай мне, что помилуешь их, если представится случай.
— Помиловать их? – Ота встал. – Ты хочешь, чтобы я простил такое? Просто забыл? Я не могу. Спроси Ану-тя. Я на что угодно поспорю, у нее сердце кровью обливается при одной мысли о людях, погибших в Гальте. Ты хочешь, чтобы я простил поэтов за то, что они сделали с ней? Боги! Опомнись, Данат. Если на это можно закрыть глаза, тогда в мире нет вообще ничего святого!
— Он боится не за них, – прозвучал из тени голос Идаан.
Ота обернулся. Его сестра сидела в глубине зала с трубкой в руке. Когда женщина говорила, изо рта у нее завитками струился дым.
— Есть преступления, которые нельзя покарать. Возмездие обернется лишь новым злом.
— Значит, мы должны их отпустить? – гневно вопросил Ота. – Смиренно принять все, что они сделали?
— Именно это ты и посоветовал Эе, – напомнил Данат. – Она искала способ вылечить бесплодных, а ты сказал, что лучше забыть, принять все как есть. Разве нет?
Ота разжал кулаки. От злости и стыда он не знал, что ответить. Тихий смех Идаан был похож на ворчание зверя.
— Ну и кто теперь невинен? – спросила она, махнув трубкой. – Легко говорить о снисхождении, когда не ты глотаешь яд. Куда труднее простить победителей.
— И что же мне, по-вашему, делать? – огрызнулся Ота.
— На твоем месте я бы прикончила их, пока не натворили новых бед. Маати, Вандзит, Эю. Всех. Даже Ашти Бег.
— Это невозможно, – сказал Ота. – Свою дочь я не трону.
— Значит, не станешь ни убивать, ни миловать? – спросила Идаан. – Ты хочешь увидеть спасенный мир, но перестал понимать, что это значит. Времени мало, решай поскорее, братец. Успокойся. Трудно рассуждать здраво, когда в тебе бушует ярость.
Данат принял позу согласия.
— Это я и пытался объяснить.
— Взгляни на все со стороны, – посоветовала Идаан. – Будто это не ты, а кто-то другой, кому не так больно.
Император поднял руки, отказываясь продолжать разговор, и стиснул зубы так, что заныла челюсть, но в ушах все равно стучала кровь, а к сердцу жаркой волной подкатывал гнев. Ота развернулся и вышел на улицу. Данат окликнул его, Идаан сказала что-то. Император зашагал по дороге. Никто не попытался его остановить. В голове наперебой галдели, спорили голоса, и все они были его собственными.
Он шел и на чем свет стоит клял Эю, Маати, Баласара, Синдзю, Иссандру Дасин. Бросал им обвинения, выплевывая весь яд, что подступал к губам. Наконец плюхнулся на землю под старым деревом и начал швырять камешки. Мало-помалу ярость утихла. Ота почувствовал себя опустошенным и вялым, как потрепанный винный мех. Последний свет погас, небо залило синевой, а на смену ей пришла сверкающая звездами тьма.
Ему еще никогда не было так одиноко. Он разрыдался. Сначала оплакивал Синдзю, потом флот и Чабури-Тан. Дочь предала его, и в сердце клокотали чувство вины перед ней и горькая обида. Он вспомнил о слепых погибающих гальтах. Император уже знал, чем это закончится. Как реки впадают в море, так и его печали всегда сводились к смерти Киян.
— Любимая моя, – простонал Ота, глядя в темноту. – Любимая! Неужели уже ничего нельзя исправить?
Никто не ответил.
Слезы высохли. В сердце не осталось ни печали, ни злобы, в голове прояснилось. Шершавая кора вонзалась в спину, точно осколки камня, но Ота продолжал сидеть, прислонившись к стволу. Император только сейчас почувствовал, как пахнет земля, услышал дыхание ветра, что дул поверху, качая макушки деревьев. В небе вспыхнула и погасла упавшая звезда.
Наверное, я весь день выглядел так, будто готов кого-то прикончить, подумал Ота, потому Идаан с Данатом и ополчились на меня. Решили, что я обезумел. И пожалуй, были недалеки от правды.
Тонкий халат не спасал от ночного холода. Император отправился назад не оттого, что хотел продолжить разговор, – он попросту продрог. В голову не приходило ни одной мысли. Ота боялся потревожить эту блаженную, хрупкую тишину, но у ворот понял, что ничего не получится.
Во дворе разгорелась ссора. Данат и начальник императорской стражи спорили, стоя нос к носу и вызывающе расправив плечи. Рядом с юношей, скрестив руки на груди, застыла обманчиво спокойная Идаан. Другие воины с факелами в руках собрались за спиной своего предводителя. Тот кричал что-то про защиту и ответственность, сын обвинял его в неповиновении и мятеже. Ота потер онемевшие от холода руки и подошел к собранию. Начальник первым заметил его и умолк. На его раскрасневшихся щеках играли отсветы пламени. Данат обернулся.
— Полагаю, это все из-за меня, – сказал Ота.
— Мы лишь хотели посмотреть, нет ли для вас угрозы, высочайший, – проворчал начальник стражи.
Ота нерешительно помедлил, затем принял позу раскаяния.
— Я хотел побыть один. Сожалею, что не предупредил вас. Но если бы я тогда мог рассуждать здраво, наверное, и не ушел бы. Прошу, примите мои извинения.
Начальнику было нечего сказать. Вскоре воины разбрелись – кто в дом, кто на конюшню. От потушенных факелов запахло смолой, точно поблизости горел лес. Идаан и Данат стояли плечом к плечу.
— У вас тоже прощения попросить? – спросил Ота, усмехнувшись.
— Не надо, – сказала Идаан. – Я просто держала к себе поближе твоего мальчика на случай, если ты отменишь мое помилование.
— Милосердие мое небезгранично, – заметил Ота, и она рассмеялась. – Есть тут чем согреться?