Страница 217 из 249
23
По утрам император вставал совсем разбитым. У него кололо в боку, затекшие суставы ныли не преставая. Хорошо, что паровые телеги позволяли поспать ладонь-другую ближе к полудню или после обеда, иначе пришлось бы туго.
В дороге их нагнал посыльный, одетый в цвета Дома Сиянти и забрызганный грязью до пояса. Теперь его конь трусил рядом с повозками, отдыхая после скачки, а всадник ждал ответов. Он привез не меньше дюжины писем, но торопился лишь из-за одного. Это было послание на желтоватой бумаге, сшитое черной нитью и скрепленное печатью Баласара Джайса. Ота покачивался в седле, никак не решаясь ее сломать.
Он вырвал нить и развернул страницы. Пробежал глазами строчки, потом стал читать внимательнее, медленно сознавая весь их смысл. Наконец император спрятал письмо в рукав. На сердце лег тяжкий камень.
Данат подъехал ближе и сложил руки в позе вопроса и сочувствия. Юноша не знал, что случилось, но уже понял: вести дурные.
— Чабури-Тан. – Ота начал с меньшей потери. – Города больше нет. Разграблен и сожжен. То ли наемники переметнулись к врагу, то ли просто сложили оружие, но итог один. Пираты вывезли что смогли, остальное спалили.
— А флот?
Император поглядел на дорогу. Солнце растопило снег везде, куда смогли дотянуться его лучи, но в тени земля так и осталась белой. Ота знал Синдзю Аютани почти всю жизнь. Тот умел шутить с непроницаемым видом, не любил самоуверенность и помпезные церемонии; у него был острый ум и трезвый взгляд на вещи. Когда не стало Киян, в целом мире лишь они вдвоем понимали, как велика утрата.
Теперь Ота остался один.
— Уцелевшие корабли охраняют гавань Сарайкета, – произнес император, когда голос вернулся к нему. – Есть надежда, что Ялакет и Амнат-Тан спасет зима. Весной нам придется снова что-то придумывать.
— Тебе плохо, папа-кя?
— Ничего, выдержу. – Император поманил к себе посыльного. – Передай им, что я все понял.
Тот изобразил позу почтения, развернул коня и ускакал. Ота целиком отдался горю. Письма подождут. Он потом разберется, чего хочет Госпожа вестей и советники, которых он оставил наблюдать, как рушится Империя. Два послания предназначались Ане Дасин и наверняка были от ее родителей. Эти письма из Сарайкета догоняли отряд много дней. И каждый день уносил человеческие жизни, не только в Гальте – повсюду.
Синдзя мог погибнуть. Посылая корабли в Чабури-Тан, Ота знал это, и его друг тоже понимал, на что идет. Не в этот раз, так в другое время, рано или поздно, его жизнь должна была кончиться. Все люди смертны.
Да и не со смертью сражался император. У всех его трудов и жертв была единственная цель – сделать так, чтобы за уходящим поколением следовало новое, за увяданием приходила весна. Он думал о своих детях: Эе, Данате и даже о погибшем Найите. Каждый из них был ставкой в игре с жестоким миром. Когда ребенок появляется на свет, отец прижимает его к груди и думает: если все пойдет как надо, я умру первым; этого человека я буду любить и никогда не потеряю. Вот и все, что хотел оставить Ота своим потомкам – возможность узнать любовь, которую не придется оплакивать. Ведь таким и задуман мир.
Император не замечал, что рядом едет сестра, пока та не заговорила. Голос был ворчливый, но Оте послышалось в нем сочувствие.
— Ты пропустил свое дежурство у печи. Полезай в шатер, отдохни. Едешь верхом уже пять ладоней.
— Правда? А я и не заметил.
— Я вижу. Потому и напомнила. – Идаан помолчала. – Данат рассказал нам, что случилось.
Он жестом дал понять, что слышал. Не до разговоров было сейчас. Идаан все понимала. Ота перебрался на телегу, где сидели Ашти Бег и Ана Дасин, устремив незрячие глаза в пространство. Император устроился неподалеку, но так, чтобы не подслушивать. Ашти Бег сказала что-то, Ана рассмеялась, и женщине, кажется, это польстило. Он лег и закрыл глаза. Солнце окрасило темноту под веками в алый цвет. Ота хотел уснуть, но знал, что не получится.
Разбудил его толчок – телега стала. Император спросонья решил, что треснула ось или колесо, но это предположение растаяло, как туман под ветром. Император поморгал. Солнце уже спустилось к вершинам деревьев, телега стояла во дворе придорожной гостиницы. В памяти вспыхнула страшная утренняя весть, однако боль уже притупилась. Она еще придет, накатит волной и снова отступит. Тоска по другу сожмет ему сердце еще не раз, но день ото дня будет все слабее. Он знал все наперед. Как ни убеждай себя в обратном, скорбь для него стала привычной. Император поправил халат и слез с телеги.
О чем Ота не жалел во время похода, так это о том, что все слуги остались в Утани и Сарайкете. Как приятно войти в теплый зал с низким потолком, когда никто к тебе не лезет, не спешит подать новые одежды или обмахнуть ноги. Император наслаждался покоем.
— Полдня ехать отсюда на восток, – объяснял молодой мужчина в кожаном фартуке, указывая при этом на север. – Были здесь почти неделю назад. Наделали переполоху, а ночью сбежали. С тех пор у нас ни о чем другом и не говорят.
— Ты их видел? – спросил Данат. Голос юноши звенел, но Ота не знал, от радости или от гнева.
— Сам-то не видел, но это те самые, кого вы ищете. Старик и целительница, а с ними одни женщины. У нас даже решили сначала, что он их собрал для дома утех. Пока ребенок не вышел.
— Ребенок? – удивилась Ана.
— Да. С ними был младенец, судя по росточку, месяцев восьми, не старше. Так мне рассказывали. Я его тоже не видел, но завсегдатаи Тяйита все подтвердят. Мальчик вышел к ним, прямо в общий зал.
Император опустился на скамью возле очага. Пламя было слабенькое, но грело. Он только сейчас понял, как замерз.
— Да, это они, – согласился Данат.
— Пять-шесть дней с тех пор прошло.
Парень довольно кивнул, заметил Оту и побледнел.
Император изобразил позу дружеского приветствия и снова отвернулся к огню. Вскоре голоса за спиной стихли. Данат сел рядом с отцом. За открытой дверью смеркалось. Воины заканчивали разгружать вещи и уводили лошадей.
— Осталось немного, – сказал юноша. – Если поэты едут все так же медленно, мы нагоним их еще до Утани.
Ота поморщился. Наверху что-то грохнуло, взвились раздраженные голоса. Данат сцепил пальцы на колене.
— Я обещал Баласару, что буду просить, – сказал император, – до земли поклонюсь девушке, лишь бы она вернула гальтам зрение.
— А теперь что?
— Я не смогу. Судя по рассказам Ашти Бег, эту Вандзит вряд ли получится умилостивить.
— Тогда пусть это сделает Маати. Его она послушает.