Страница 214 из 249
Они разбили лагерь и уговорились по очереди караулить – дорога была слишком близко. По вечерам Вандзит делала их зрение острее, но утром возвращала все обратно. Она, конечно, не дежурила. Как и Маати. Старый поэт смотрел на луну, висевшую над ветвями деревьев, слушал, как ухают вдалеке совы, и пил горький отвар. Вандзит, Ирит и Маленькая Ке спали в повозке, завернувшись в халаты. Андат сидел рядом с хозяйкой, неподвижный, точно изваяние. Эя и Большая Ке заступили на дежурство первыми. Они сидели спиной к костру, чтобы зоркие глаза лучше видели в темноте.
Убей ее, сказал в ту ночь Ясный Взор. Маати отшатнулся, слабое сердце заколотилось в ужасе. Андат продолжал спокойно смотреть на него. В детских глазах светилась мудрость, точно какое-то древнее существо надело маску ребенка. Потом он кивнул, развернулся и неуклюже пополз обратно. Он все сказал, остальное зависело от Маати.
Старый поэт взглянул на свою пиалу. Чай почти остыл, на дне плавали кусочки листьев и корешков. И тут в голову пришла мысль. Возможно, не самая удачная, но времени оставалось мало и рискнуть стоило, ведь утром они уже наймут лодку.
— Эя-кя, – тихо позвал он, – у чая привкус какой-то странный. Ты не могла бы..
Она повернулась. В свете луны и костра ее лицо выглядело постаревшим. Эя подошла к дереву, под которым сидел поэт. Большая Ке проводила ее взглядом. В повозке никто не проснулся, но андат не сводил с Маати глаз. Эя взяла пиалу и попробовала снадобье.
— Есть разговор, – шепнул поэт. – Никто не должен знать.
— Чай как чай. Дай мне руки, – сказала Эя и тихо продолжила: – Что случилось?
— Андат. Он со мной говорил. Он хочет, чтобы я убил Вандзит-тя. Это все он.
Эя сжала его запястья и сосредоточенно прикрыла глаза, будто сравнивает пульс.
— О чем ты? – прошептала она.
— Ребенок ластился к Ашти Бег. Та решила, что он ее любит. Вандзит стала ревновать. Их ссору подстроил андат. А теперь, когда понял, что мы боимся, он старается использовать и меня. Как Размягченный Камень, который отвлекал Семая-тя. Как Бессемянный.
Эя начала ощупывать его ладони с непроницаемым видом, словно покупатель на рынке.
— Какая разница? Допустим, андат ко всем нам старается подобрать ключик. Но разве это что-то меняет?
Она опустила руки и невесело улыбнулась. В кустах зашуршал какой-то маленький и юркий зверек. Наверное, мышь.
— Что случилось? – окликнула их Большая Ке.
В повозке кто-то охнул и заворочался.
— Все хорошо. Просто нам тут кое-что надо выяснить, – отозвался Маати и добавил шепотом: – Ничего это не меняет. Вандзит скорее примет сторону Взора, чем нашу. Если он плетет заговор против нее – а это так и есть, – ему легко добиться цели. Андат – это она сама. Он знает, чего она хочет и чего боится.
— Думаешь, она мечтает о смерти?
— Она хочет положить конец своим страданиям. Думала, что совершит пленение и тогда все пройдет. У нее появился желанный ребенок. Она отомстила гальтам. Добилась, чего хотела, а боль не проходит.
Маати пожал плечами. Эя изобразила позу согласия с оттенком печали.
— Если бы она не была поэтом, я бы ее пожалела. Но она поэт, и она меня пугает.
— Маати-кя? – позвал из сумрака тревожный голос Вандзит. – Что с Маати-кво?
— Ничего, – отозвалась Эя.
Вандзит сидела в повозке, широко раскрыв глаза. Волосы девушки спутались, к груди она прижимала андата. Эя жестом дала понять, что волноваться не о чем.
— Все хорошо.
Вандзит и Взор недоверчиво посмотрели на Маати. Выражения их лиц были до того одинаковыми, что поэту стало жутко.
* * *
Киит брала начало далеко на севере. Дожди, что шли над хребтом, отделявшим города Хайема от Западного края, наполняли горные речушки, те сбегали на восточные плоскогорья, сливались, прокладывая себе путь на юг – к Утани, развалинам Удуна и широкой илистой дельте к востоку от Сарайкета.
В самых широких местах берег удалялся от берега примерно на тысячу шагов, но это южнее. Здесь, в предместье, что пристроилось у самой воды, река была намного уже. Ее гладь посверкивала серебряной лентой. Восемь улочек вились, пересекая друг друга под самыми неожиданными углами. Собаки лаяли, гоняясь за курами, те кудахтали, моля о пощаде, и отбивались клювами. В селении было два постоялых двора и чайный дом, хозяин которого не поленился написать на стене, что мест для ночлега тут нет, и будто нехотя сообщил, что подает свежую лапшу и старое вино. Пахло сухой листвой и молодой порослью, прохладой реки и дорожной пылью. Не хватало только детей – их звонких криков, просьб, жестоких и невинных игр.
Маати остановил повозку во дворе ближайшей к реке гостиницы. Большая Ке спешилась и пошла договориться о комнатах. После происшествия с андатом его решили всегда держать под присмотром в отдельном помещении, закрыв ставни и заперев дверь на засов. Они собирались сесть в лодку еще до темноты, но предосторожность не была лишней.
Вандзит была мрачнее тучи. Днем они еще дважды встречали людей с бледной кожей и помутневшими глазами. На обочине просили милостыню двое мужчин, за какой-то старухой шла, держа конец веревки, женщина. Эя больше не просила остановиться, чтобы им помочь. К счастью, здесь слепых не было.
В общем зале Вандзит тронула Маати за плечо. В другой руке она держала андата, с головой закутанного в одеяло. Тот застыл, словно мертвый.
— Маати-кво, я что-то волнуюсь. С тех пор как мы покинули школу, Эя очень странно себя ведет, вам не кажется? Она все время что-то пишет на своих дощечках. Как бы ей это не повредило.
— С ней все в порядке. – Поэт надеялся, что его улыбка вышла уверенной.
— Зачем она дала гальтам серебро? – Голос девушки зазвенел. – Что хотела этим сказать? Я не понимаю. А вы?
Из темного коридора вышла Большая Ке и поманила их. Маати пришлось тащить за собой Вандзит чуть ли не силком. По дороге та буравила Ке недовольным взглядом.
— Мне кажется, – продолжала девушка, – Эя забыла, кто ее друзья, а кто враги. Понимаю, вы ее любите, но пусть это чувство вас не ослепляет. Не закрывайте глаза на правду.
— Хорошо, Вандзит-кя, – сказал Маати.
Они вошли в комнату с маленькой койкой из холста, натянутого на деревянную раму. На полу лежал свежий тростник. Дубовые ставни были закрыты.
— Оставь это мне. Я сам разберусь.