Страница 175 из 249
— Не важно, что у тебя между ног, порез – всегда порез, ожог останется ожогом, а синяк – синяком. Сломай кость, она хрустнет точно так же, как во времена Второй Империи. Знаний о глазах и свете, на основе которых создала пленение Вандзит, в те времена не было. У моей же работы новых источников нет.
В ее голосе послышалась досада. А может, и страх.
— Есть и другой выход, – сказал поэт.
Эя вскинула глаза, подалась к нему. Маати почесал руку.
— Мы пленили Ясного Взора, значит сможем вызвать и других андатов. С нами теперь нельзя не считаться. Напишем Оте-кво и потребуем бросить затею с гальтами. Он вынужден будет принять наши условия. И тогда занимайся пленением сколько хочешь. Если потребуется совет, пошлем за всеми учеными, которых сможем найти. Даже Семай приедет. Он не посмеет отказать императору.
Заговорить об этом Маати отважился впервые – раньше и думать себе запрещал. Пока Вандзит не пленила андата, мечты о победоносном возвращении ко двору – а главное, к императору – лишь терзали бы душу. Как желание увидеть сына, вернуть Лиат. Как тысяча сожалений о непоправимых ошибках.
Теперь он не просто может вернуться. Наверное, это даже необходимо. Нужно только послать гонца с письмом, объявить, что он, Маати, достиг своей цели и провозглашает себя новым даем-кво. У Оты не останется выбора, кроме как принять его с почестями. В ушах Маати уже звучали мольбы о прощении. Из уст самого императора слышать их было вдвойне приятно.
— Неплохо придумано, и все же – нет. Слишком опасно.
— Почему? – нахмурился поэт.
— Вандзит одна, и Ясный Взор не спасет ее от ловкого человека с острым ножом. А если она упустит андата, половина человечества захочет насадить наши головы на колья для пущей уверенности, что катастрофа не повторится. Лучше пленить еще нескольких, вот тогда мы хорошо себя защитим. Нет, медлить с Израненным нельзя.
— Но если ты исцелишь всех женщин, люди сразу поймут, что у нас есть андат, – заметил Маати. – Тут уж никакого послания не потребуется. А ведь ты сама сказала: это опасно.
— Что ж. Если я избавлю женщин от бесплодия, пусть гальты расправятся со мной. Мне будет уже все равно.
— Ты ведь не серьезно? – Поэт содрогнулся.
Эя с улыбкой пожала плечами:
— Нет, конечно. Однако если мне суждено погибнуть, сначала я хотела бы завершить мой труд.
Маати погладил ее по плечу. Он видел, почему Эе так трудно справиться. Чтобы извлечь мысль из небытия, заключить ее в определенную форму, нужно хорошо понимать, где кончается одно и начинается другое. Знать, чем похожи порезанный палец и обожженная ступня, в чем разница между острой палочкой татуировщика и шипом розы. Эя сумеет пленить Израненного, лишь когда найдет определения, которые сделают мысль простой, такой, чтобы разум смог легко ее удержать.
— Вспомни работу Вандзит, – продолжала Эя. – Твои глаза не обожжены, никто их не ранил, но видел ты намного хуже, чем в молодости. Следовательно, твое зрение как-то пострадало. Можно ли назвать ранами перемены, связанные с возрастом? Седые волосы? Лысину? Когда у женщины прекращается месячное кровотечение, значит ли это, что она заболела?
— Тебе нельзя применять понятие возраста. Во-первых, это лишнее, во-вторых, я просто уверен, поэты не раз пытались описать Возвращенную Молодость или что-то в таком роде.
— Но как мне все это выразить? Что отличает больную ногу старухи от ушибленного бедра девушки? Скорость, с которой причинен вред?
— Намерение.
Поэт стал водить пальцем по черным строчкам, время от времени останавливаясь. Он чувствовал, что Эя не сводит с него глаз.
— Вот. Поменяй «ки» на «тояки». Рана – следствие умысла или случайности. «Тояки» отражает и то и другое.
— И что от этого изменится?
— «Ки» также означает правильную работу, поведение, на которое не повлиял несчастный случай или сознательный выбор – нечто просто действует, как было задумано. Если ты удалишь это..
Он облизал губы, сомкнул пальцы, словно хотел поймать что-то в воздухе над страницей. Когда-то, много лет назад, его попросили объяснить, почему поэтов называют поэтами. Маати помнил свой ответ смутно. Кажется, он сказал, что пленить андата – значит найти идеальное воплощение мысли, что мастера, или ткачи слов, создают произведения, очень похожие на стихи. Так оно и было.
А еще иногда слова пленения приобретали неожиданный смысл, выражали что-то не до конца понятное, неуловимое. Сердце вдруг сжала печаль.
— Все проходит, Эя-тя, – тихо сказал Маати. – Люди стареют и умирают, это естественно. Так устроен мир.
Он постучал пальцем по символу «ки».
— Вот здесь и выразишь это различие.
Она подумала немного, вытащила из рукава заостренную палочку, серебряную шкатулку для туши и с легким шорохом – тише, чем шепчет дождь, касаясь листьев, – добавила в пленение несколько символов.
— Значит, ты со мной согласна?
— Конечно. Это ведь и есть наша цель – восстановить природу вещей. Неплодная ничего не принесла в этот мир, только искалечила нас, лишила способности продолжать род. Я видела старость и смерть, знаю, что от них никуда не деться. Я не ищу способа дать людям вечную жизнь. Просто хочу вернуть все как было, чтобы за нами пришли новые поколения.
Поэт кивнул.
— Я очень по нему скучаю, – устало произнесла Эя. Говорила она об отце. – Он так постарел. Я до сих пор вижу его темноволосым, никак не привыкну, что он уже седой.
— Мы правы, мы делаем хорошее дело, – тихо сказал Маати.
— Я в этом не сомневаюсь. Он отвернулся от женщин Хайема, будто их страдания – пустяк. Раньше в постель укладывали силой только наложниц, а он хочет сделать это с целым народом, поставлять к нам женщин, как мешки с хлопком. Этот замысел мне противен, но отца мне все равно не хватает.
— Мне тоже.
— А еще ты его ненавидишь, – сказала она.
В таком разговоре недомолвкам было не место.
— Да, – признался Маати.
На ужин приготовили двух перепелов, которых поймала в силки Большая Ке. Мясо было нежное, сочное. Маати сидел во главе длинного стола, обгладывая тонкие косточки, а на другом конце расположилась Вандзит с андатом. Ирит и Маленькая Ке о чем-то болтали, правда лица у них были невеселые. Ашти Бег по обыкновению сыпала шуточками, но сегодня они получались какими-то мрачными. Эя тоже казалась подавленной. Может, просто думала о пленении? Время тянулось медленно и все же пролетело незаметно; поэт удивился, когда Ашти Бег начала собирать тарелки. Речь зашла о том, кому мыть посуду.