Страница 174 из 249
12
— Вот же он! – Вандзит показывала пальцем в чистейшее голубое небо. – Вон там.
На коленях у нее заерзал, размахивая ручонками, андат. Девушка села поудобнее и прижала его к себе.
— Не вижу, – вздохнул Маати.
Вандзит улыбнулась, пристально взглянула на ребенка. Тот захныкал, мотая головкой, а потом замер. Девушка плотно сжала губы, и небо словно придвинулось к старому поэту. Смотреть было по-прежнему не на что, однако синева стала отчетливее. И тут он увидел. Сначала крошечное пятнышко, а вздох спустя распахнутые крылья. В вышине парил сокол. Его загнутый клюв был остер как кинжал, золотисто-коричневые перья трепетали на ветру, на когтях темнела засохшая кровь, в пуху ползали клещи.
Голова закружилась, Маати закрыл глаза.
— Боги! – прошептал он и услышал довольный смех Вандзит.
В каменных чертогах, над пустошами и заброшенными садами витал дух победы. С того дня, как пленили андата, Маати не покидало чувство, что весь мир глубоко вздохнул и от души рассмеялся. В свободное от работы время все, в том числе и поэт, окружали Вандзит и ее андата.
Ясный Взор был очень интересным созданием. На первый взгляд он не отличался от обычного ребенка, но иногда его поведение выдавало неопытность Вандзит. Малышей она видела только в детстве. Они не могли держать головку, не смотрели так сосредоточенно. Говорить андат не умел, но плакал слишком выразительно, совсем не как младенец, который и ходить-то еще не научился. Однако эти маленькие огрехи касались только внешности. Действовал андат безупречно, и девушка с удовольствием показывала его силу.
— Я еще много чего видела, – похвалилась она. – К большим переменам трудно привыкнуть.
Маати кивнул. Он различал отдельные волосы у нее на голове и бугорки отмершей кожи под ними. К основанию ресницы прилепилось насекомое, вроде клеща, но в тысячу раз меньше. Маати закрыл глаза.
— Прости, не могла бы ты вернуть мне обычное зрение? Голова кругом идет.
Он услышал, как зашелестел ее халат, потом стало тихо. Когда Маати открыл глаза, он стал видеть намного лучше, но как простой смертный.
Поэт улыбнулся.
— Никак не привыкну, что обратно менять все нужно самой, – призналась девушка.
— У Семая с Размягченным Камнем было так же. Когда расплавляли горную породу, она так и оставалась жидкой, пока не прикажешь ей затвердеть. А вот Нисходящая Влага останавливала реку лишь на время, и для того, чтобы удержать поток воды, поэт должен был сосредоточиться. Тут все зависит от природы вещей. Камень сохраняет форму, а вода легко принимает новую. Подозреваю, что глаза, которым ты вернешь зоркость, с годами все-таки ослабеют.
— Перемена может остаться, но мы не вечны, – заметила Вандзит.
— Хорошо сказано.
Во дворике, где они сидели, почти не заметно было следов разрухи и запустения. Сорняки выпололи, осколки камней вставили на место. С дерева на дерево порхали птицы, в низкой траве шуршали ящерки, а где-то в небе, теперь невидимый для Маати, кружил сокол.
Казалось, это какая-то другая школа, не та, где Маати провел свое горькое детство. Слишком непохожа была она на тюрьму из его воспоминаний. Вместо мальчиков – несколько женщин, вместо жестоких наказаний – дружная и упорная работа, вместо страха – радость. Все здесь переменилось, да и мир, наверное, тоже стал другим. Вандзит словно прочла его мысли. Она улыбнулась. Ребенок недовольно заныл, уставил на поэта черные глаза, но не расплакался.
— Я и представить не могла ничего подобного, – сказала девушка. – Я его чувствую, он всегда рядом, где-то в глубине моих мыслей.
— Тяжело? – Маати подался вперед.
Она покачала головой:
— Не труднее, чем с простым ребенком. Конечно, иногда он меня изводит, но не настолько, чтобы я вышла из себя. К тому же мне все помогают. Я даже готовкой теперь не занимаюсь.
— Это хорошо, – кивнул поэт. – Очень хорошо.
— Как ваше здоровье? Как глаза?
— Прекрасно. Я теперь пишу по вечерам. Глядишь, успею закончить книгу до смертного часа.
Он шутил, но Вандзит рассердилась:
— Не смейте так говорить! Нельзя потешаться над смертью!
Маати изобразил позу раскаяния, и девушка смягчилась. Она прижала к себе андата и одной рукой сотворила жест извинения.
— Не надо, – покачал головой Маати. – Ты права. Совершенно права.
Он заговорил о чем попроще – еде и погоде, порассуждал о тонкостях пленения, которое совершила Вандзит. От нее так и веяло счастливым умиротворением, словно от очага – теплом. Поэту даже уходить не хотелось. Он шагал по широким каменным коридорам, а сердце пело.
Маати так долго скрывался по темным углам, точно крыса, на долю ему выпало столько горечи и злобы, что он и позабыл уже, какое оно – счастье. Теперь, когда женская грамматика была завершена и в мире снова появился андат, старый поэт даже чувствовал себя лучше. Плечи расправились, на душе стало легко, суставы не болели, и прибавилось сил. Все эти годы он не замечал, какая тяжесть давит на плечи, а сейчас она исчезла, и Маати словно помолодел.
В одном из прежних классов на полу сидела скрестив ноги Эя. Развернутые свитки, открытые книги и рукописи окружали ее, как волны. Маати взглянул на страницы, покрытые рисунками. Руки без кожи, мышцы, суставы – казалось, все это изобразил самый дотошный на свете мясник. Западные письмена с их точками и завитушками напоминали сердитые детские каракули. Рядом стояли заметки, сделанные почерком Эи, – определения, способы и пределы насилия над плотью. То был Израненный. Андат у своих истоков. Маати видел написанное, не сходя с места, не надо было ни наклоняться, ни щурить глаза.
Эя изобразила позу, в которой соединились приглашение и досада. Маати подошел, сел на пол.
— Ты устала.
Она обвела рукой беспорядок и вздохнула.
— Пока ты не разрешил мне начать работу, я думала, все проще простого. Теперь вижу, как глупо было верить в успех.
Маати провел пальцем по странице. Бумага оказалась плотной, точно кожа.
— Да, пленение – опасный и трудный путь. Даже если в нем нет изъянов, кто-то из поэтов прошлого мог создать нечто подобное. Эти книги написаны мужчинами. Тебя обучали мужчины. Все поэты до Вандзит были мужчинами. Ты и сама, наверное, думаешь немного по-мужски.
Эя усмехнулась. Маати изобразил позу непонимания.
— В западном краю целительством занимались женщины, – сказала она. – Мужских книг тут и полдюжины не наберется. Дело не в этом.
— А в чем тогда?