Страница 170 из 249
11
«Киян-кя, я так долго нес на плечах мир или считал, что несу. Теперь оглядываюсь на эти годы и думаю: сколько раз можно повторять одни и те же ошибки? Наверное, пока не выучишь урок. Я все понимаю, но никак не могу успокоиться. Боги видят, когда я ночью плетусь к себе в спальню, так и хочется вызвать с докладом Синдзю, Радаани и Даната. Хорошо, их приволокут ко мне за шиворот, я все узнаю, но разве от этого что-то изменится? Стану я сильнее? Смогу переделать мир усилием воли, как поэт? Я простой смертный, в какие роскошные одежды меня ни наряди. На то, чтобы командовать флотом, разоблачать заговоры, очаровывать девушек, я гожусь не больше прочих.
Почему так тяжело поверить, что другие разбираются в этом не хуже меня? Кто сказал, что все пойдет наперекосяк, если отпустишь одну ниточку? Нет, любимая, Идаан права. Все это время я наказывал себя за то, что не уберег близких. Иногда по ночам мне кажется, что я до конца своих дней не перестану тебя оплакивать».
Ота вдохнул ночную прохладу, бронзовый кончик пера замер над листом. Ветер приносил запах моря и города – тяжелый, сладковатый, как аромат переспелой виноградины. Жители Мати сейчас переезжают в подземные чертоги. В Утани, где ждет императора главный дворец, листья уже окрасились в багрянец и золото. В Патае по утрам землю, наверное, схватывает морозец. Там сейчас Эя – нашла себе очередную игрушку, нового лекаря, и уехала, показав, что до политики ей дела нет.
Здесь, в Сарайкете, осень было трудно заметить. Лишь в воздухе запахло иначе, да в голове никак не укладывалось, что солнце, которое в середине лета измучило всех жарой, так быстро утратило силу. Ота снова начал писать, перо царапало по бумаге, словно птичий коготок. Император закончил, подул, чтобы высохла тушь. Вот и еще одно послание для Киян.
Глаза болели, ломило спину. Пальцы затекли, а позвоночник стал как деревянный. Уже много дней Ота корпел над бумагами, разбирал отчеты, донесения, расписания встреч, стараясь понять, кто поддерживает Маати. Император знал: надо искать тех, кто в последние годы много путешествовал, – эти люди могли следовать за поэтом. Еще стоило выяснить, не пропадают ли припасы из кладовых и кто выступает против союза с гальтами. Маати хвастал, что ему помогает надежный человек. Видят боги, тут есть кого подозревать! Двор кишит мелкими интриганами. Распутать паутину, которую они сплели, не проще, чем вытянуть ниточку из целого гобелена.
В довершение всех бед, хоть, как заметила Идаан, у него и тысячи слуг, попросить о помощи некого. Даже если Маати солгал и тайного сторонника у него нет, нельзя допустить, чтобы по дворцам пошли сплетни. Поэта необходимо найти, но знать об этом не должен никто – ни гальт, ни западник, ни одна живая душа.
Все бумаги несли в императорские покои. Здесь уже было не повернуться, ящики громоздились до самого потолка. Единственной союзницей Оты стала Идаан – богам, похоже, нравились злые шутки.
Она спала на диване с шелковой обивкой, рядом лежали отчеты о грузах, которые прошли через гавань за последние две недели. Глаза Идаан двигались под сомкнутыми веками, но дышала она спокойно. Ота взял тонкое шерстяное одеяло и укрыл сестру.
Не то чтобы он собирался принять изгнанницу с распростертыми объятьями и вместе с ней начать охоту на Маати, просто работа оказалась так велика, что одному не справиться. Кроме них, о беде знал один человек – Синдзя, но он собирал с Баласаром флот для спасения Чабури-Тана. Идаан изучила поэтов, как ни одна женщина в мире: когда-то она хотела убить одного и стала любовницей другого. А еще она прекрасно разбиралась в придворных интригах и знала привычки тех, кто живет, скрываясь от чужих глаз. Кто бы повел расследование лучше?
Ота сестре не доверял, и все-таки решил на нее положиться. Хотя бы сейчас, а там время покажет. Он уже давно понял, что всего предугадать нельзя.
О том, чтобы сразу лечь, и думать было нечего – все равно заснуть не получится. Глаза слипались, но у него ныла каждая косточка – слишком долго просидел за столом. Ота знал, этот рабский труд еще выйдет ему боком. Силы уже не те. Вот прогуляется, разомнет суставы, тогда можно и в постель.
Стражи у дверей склонились в позах почтения. Ота кивнул и направился в южные чертоги. На нем был скромный халат из серого с красными нитями хлопка. Ткань прекрасного качества, но покрой незатейливый. В такой одежде императора легко могли принять за утхайемца, а то и за старшего слугу. Ота опустил голову, надеясь, что его не узнают.
Огромные залы дворца поражали великолепием. После гальтского нашествия многое исчезло – не осталось картин и статуй, пропали драгоценные камни, но гигантские колонны, закованные в медь, и окна из прозрачнейшего стекла еще напоминали о былом величии. Деревянные полы сверкали лаком, хоть на них и появились царапины и выбоины.
В неприметных медных чашах курились благовония, наполняя воздух ароматами сандала и шалфея. Даже в этот поздний час в опустевших покоях пели рабыни. Будто сверчки, подумал Ота.
Спину немного отпустило, а вот ноги стали побаливать. Ота совсем уже было поверил, что гуляет по дворцам никем не узнанный, и тут его заблуждение развеяли. На другом конце зала появился слуга в золотистых одеждах и зашагал прямо к императору. Тот ждал. Человек изобразил позу почтения и извинения.
— Простите, высочайший. Ана Дасин просит у вас аудиенции. Я бы ей отказал, однако в таких обстоятельствах..
— Ты правильно сделал. Отведи ее в осенний сад.
Слуга ответил жестом повиновения, хотел уйти, но заколебался.
— Послать за вашим одеянием, высочайший?
Ота посмотрел на свой измятый халат и задумался. Кого увидит Ана, если он выйдет к ней вот так: могущественного властителя после дня, полного забот, или неряшливого старика?
— Да, – сказал он, вздохнув. – Без одеяния никак. И чай. Принеси нам свежего чая. Может, ей и не захочется, а вот я с удовольствием выпью.
Слуга удалился. Все они знали, что властитель ищет уединения; знали, где он и когда его можно побеспокоить. Вот что значит быть императором Хайема – незнакомые люди видят каждый твой шаг. Ота замечал это не раз, но как-то умудрялся забыть и снова совершал неприятное открытие.