Страница 140 из 249
Большая часть утхайемцев уже выбирает лучшие наряды и самые роскошные драгоценности. Знать отправится на юг, в Сарайкет – встречать флот и гальтскую девушку, будущую императрицу. Маати слушал и все сильнее хмурился, кривил рот, пока не заныли губы.
— Это ничего не меняет, – сказал он. – Пусть Ота хоть всех продаст врагу, нашей работы это не коснется. Как только мы закончим грамматику и вернем андатов..
— Это меняет все, – перебила Эя. – Данат берет себе жену из Гальта. Утхайемцы захотят последовать примеру наследника и выстроятся за ним в очередь, как матросы в доме утех. А может, восстанут и начнут войну, которую нам никогда не выиграть. Или, что хуже всего, сделают и то и другое. Произойдет раскол, и мы будем воевать уже друг с другом.
Поэт снял чайник с огня и наполнил пиалу. Чай был горький, передержанный и слишком горячий, но Маати все равно его пил, тянул время. Эя ждала, что он скажет. На сереющих угольках танцевал огонь.
— От нашей грамматики не будет никакого толку, если мир начнет жить по-новому, – тихо сказала она. – Если мы пленим андата через пять лет, у императора уже будет наследник-полукровка. Повсюду, в каждой семье, окажутся потомки смешанных браков. Сможет ли андат это исправить? Заставит ли отцов разлюбить своих детей?
Смотря какой андат, подумал Маати, но ничего не сказал. Только опустил глаза и посмотрел на темные листья, устилавшие дно чашки.
— Отец строит новый мир без нас, – продолжала Эя. – С его высочайшего согласия бесплодные женщины теперь ничего не значат. Он поступает неправильно, а если рана зажила не так, как следует, вылечить ее в два раза труднее.
Эя говорила правду. Если они опоздают с пленением, сделать жизнь такой, какой она была до Неплодной, уже не получится. Мир станет иным, и все их труды пойдут прахом.
Челюсть заболела. Оказалось, он все это время сидел стиснув зубы.
— И что теперь? – спросил поэт с вызовом. – Что еще я должен сделать?
Эя откинулась на спинку стула, прижала пальцы к вискам. Совсем как Ота. Маати становилось по себе, когда он замечал в ней черты отца. Поэт уже знал, что услышит. Она с самого начала клонила к тому, о чем они спорили уже несколько месяцев.
— Разреши мне попробовать. Ты же видел мои наброски. Знаешь, о чем в них речь. Если я сумею пленить Возвращающего..
Она не договорила. Возвращающего к Природному Равновесию, иначе названного Целителем.
— Ничего я не знаю, – буркнул Маати до того сварливо, что даже смутился. – Я только сказал, что не нахожу в твоей работе недостатков. Но это не значит, что их там нет. Просто я пока их не заметил. А кроме того, похожего андата могли пленить в прошлом. Я не хочу тебя потерять из-за того, что какой-то поэтишка Второй Империи воплотил Устраняющего Неправильное, Исправляющего Поломку или еще какое-нибудь идиотское всеобъемлющее понятие.
— Даже если так, в целительстве поэты ничего не смыслили. Я знаю о плоти куда больше них. Я могу сделать людей такими, какими они должны быть. И женщины, которых искалечила Неплодная, снова родят детей. Если только..
— Ты слишком много значишь.
Эя помолчала.
— Ты сейчас заявил, что другие не значат ничего, – произнесла она с горьким упреком.
— Это не так, – возразил Маати. – Все вы очень важны. Однако другим найдется замена. Погоди, Эя-кя. Имей терпение. Как только мы поймем, что грамматика действует, я не стану тебе мешать. А сейчас давай пропустим вперед кого-нибудь другого.
— У нас нет времени. Скоро торговля пойдет по-крупному. Через год уже будет поздно.
— Значит, надо работать побыстрее.
Правда, как это сделать, Маати не знал. Он всю ночь ворочался с боку на бок, размышляя, что можно предпринять. Свеча шипела чуть слышно, отбрасывая на потолок размытый свет. Все ученицы давно разошлись по домам, которые нашла для них Эя. Сама она вернулась во дворцы – великие чертоги, посвященные Оте. Сон все не шел, Маати лежал в сумрачном подвале и думал о времени.
Его отец не дожил до такого почтенного возраста. Когда он умер, сын еще учился, мечтал стать поэтом. Скорбную весть привезли в селение дая-кво. К тому времени Маати не видел отца уже лет десять. Горе оказалось куда слабее, чем он представлял, – не свежая боль потери, а, скорее, воспоминание о давно пережитой. В письме говорилось, что отца погубило замедление крови, и этого Маати было вполне достаточно. Лишь потом он заметил, что спрашивает себя: достиг ли тот всего, чего хотел, гордился ли сыном-поэтом, жалел ли перед смертью о чем-то?
Свеча почти догорела, когда Маати наконец понял, что не уснет. За стенами склада уже пели птицы, встречая невидимый рассвет, но старого поэта не радовали их голоса. Он зажег новую свечу, сел на стертые каменные ступеньки и поставил на колени деревянную шкатулку. В ней хранились его сокровища. Правда, их было всего-то два. Первое – рисунок, что Маати сделал по памяти. Портрет Найита Чокави, его приемного сына. Мальчика, которого Ота – великое исключение из правил – зачал в Сарайкете и погубил в Мати. Второе – книжечка в черном кожаном переплете.
Поэт открыл ее и прищурился. Когда он брал в руки эту книгу, сразу вспоминалась другая, коричневая – подарок Хешая-кво и Бессемянного. Да уж, Хешай и писал разборчивей, и мысли свои выражал куда лучше.
Я, Маати Ваупатай – один из последних людей, владевших некогда силой андатов. Ныне таких, как я, осталось лишь двое. Поскольку старые книги утеряны, я буду записывать сюда все, что знаю о грамматике и формах мысли, посредством которых возможно пленить андата, облекая тем самым отвлеченное понятие в плоть. Помимо того, я буду говорить о своей великой ошибке, от которой теперь страдает мир.
Он рассеянно листал страницы, иногда вчитывался, заметив какое-нибудь особенно удачное выражение, обдумывал, как получше изобразить схему или переделать не совсем точную метафору. Видел с трудом, но все-таки мог разобрать написанное, а если строчки плыли, просто вспоминал, что там было. Начались пустые страницы. И это все? Ему казалось, он написал больше. Маати так и остался сидеть на ступенях, поглаживая лист; бумага сухо шуршала, словно он водил пальцами по чьей-то ладони. Он еще столько хотел сказать, столько всего успел передумать. Часто после хорошей лекции приходил сюда окрыленный, готовый писать следующую главу. Иногда воодушевления хватало надолго и он успевал что-то сделать, иногда – нет.
Жаль умереть, не закончив свой труд, подумал он и захлопнул книгу.