Страница 139 из 249
— Дурной сон опять видела, только и всего.
— Снова о ребенке?
— Он был во мне, и сердечко билось. Вот странно. Ненавижу такие сны. В кошмарах о войне я могу закричать и проснуться, но тогда я хотя бы рада, что сон закончился. Когда снится малыш, я счастлива, на душе покой. А потом.. – Она повела рукой, точно указывала на бездетный мир вокруг. – Страшно, когда спишь и просыпаться не хочется.
Сердце Маати откликнулось жалостью, как хрустальная чаша, вобравшая звон колокола. Сколько раз он видел во сне живого Найита? И старый мир – по-прежнему целый, а если разрушенный, то не им?
— У нас будет андат. Поверь. С каждой неделей мы все ближе к цели. Как только закончим грамматику, все станет возможно.
— Долго ли еще? Скажите правду, Маати-тя. Я каждый раз думаю – совсем чуть-чуть осталось, а потом оказывается, что работе и конца не видно.
Он спрятал мел в рукав и сел рядом с девушкой. Та подалась вперед. В глазах мелькнуло какое-то смутное чувство – робость пополам с отчаянием.
— Потерпи немного, – сказал поэт. – Вам невдомек, но я-то вижу, что каждая из вас узнала об андатах и пленениях больше, чем я за целый год в селении дая-кво. Вы умные, одаренные; вы целиком отдаете себя делу. Вместе мы добьемся успеха. Это, наверное, прозвучит жестоко, но после гибели Сиимат.. Нет, я совсем не радуюсь. Она была смелой и мудрой женщиной. Большое горе, что ее с нами нет. Однако ее смерть и смерть других означает, что наш труд почти завершен.
Десять пленений, десять неудач, десять мертвых тел. Его павшие воины. Девочки, принесшие себя в жертву. Вот и этой, что сидит перед ним, не терпится попробовать, рискнуть своей жизнью. Грустная, мокрая, как выдра, а все туда же. Маати сжал маленькую ручку Вандзит. Она улыбнулась, глядя на стену.
— Все получится, – сказал он.
— Знаю, – тихо ответила она. – Просто ждать очень тяжело, когда этот сон все время повторяется.
Маати еще немного посидел с Вандзит, слушая перестук капель и птичьи голоса в тишине. Наконец достал мел и вернулся к стене.
— Если хочешь, разведи огонь. Порадуем остальных свежим чаем.
Пусть девочка хоть чем-то займется. Он щурился, глядя на схему, пока линии не стали отчетливей. Ах да. Четыре категории бытия.
Дождь почти унялся, пришли остальные. Большая Ке проверила, закрыты ли ставни. Нельзя допустить, чтобы кто-то заметил на складе свет. Ирит запорхала, как воробышек, зажигая лампы. Маленькая Ке и Ашти Бег расставили стулья и скамьи. Молодая женщина щебетала что-то, старшая подруга отвечала ей суховато и коротко.
Потянуло дымком от горящих поленьев, запахло чаем, на складе стало уютнее. Вандзит наполнила пиалы, и все ученицы расселись по местам. От мягкого света камень стены потемнел, и теперь казалось, что белые строчки висят прямо в воздухе. Маати помедлил, вспоминая, как вели урок его наставники, представил себя одним из них.
— В мире есть два основных начала. Физическое, – он похлопал по каменной стене, – и абстрактное. Два плюс два всегда четыре, не важно, о чем говорить – о песчинках или бегущих верблюдах. Дважды шесть и трижды четыре равнялись двенадцати задолго до того, как люди это посчитали. Вот что такое абстракция. Понятно?
Женщины тянулись к нему, как цветы – к солнцу. Лица, расправленные плечи – все говорило о том, как ученицы изголодались по новым знаниям.
— А теперь скажите, – продолжил Маати, – нужно ли физическому началу абстрактное? Смелее! Подумайте, найдется ли в мире хоть что-то такое, за чем не стоит понятие?
Все молчали.
— Вода? – наконец спросила Маленькая Ке. – Ведь если сложить две капли, получится одна.
— Ты саму себя превзошла. Это называется доктрина наименьшего сходства. Вам еще рановато ее изучать. А я говорю вот о чем: есть ли на свете вещь, которую нельзя описать? Неужели ни одна из вас не догадается? Мне и десяти не было, когда я ответил на этот вопрос.
— Нет? – предположила Ирит.
— Нет. Все согласны? Давайте же! Попробуйте с ней поспорить. Ирит права. – Маати сплюнул на пол. – Каждой вещи соответствует понятие, но не всем понятиям необходимо физическое воплощение. Вот чем мы с вами занимаемся. Это асимметрия, благодаря которой и существуют андаты.
На всех лицах, обращенных к нему, было написано одно. Жажда или отчаянное безрассудство. Или стремление, почти переросшее в одержимость. Это вселяло надежду.
Закончив лекцию, поэт дал несколько упражнений по грамматике. Взошла луна, светильники стали чадить, в темных углах забегали крысы. Настало время для разбора первых, неудавшихся пленений. Ученицы мало-помалу начинали понимать, что значит вызвать андата, воплотить мысль в новую форму, дать ей человеческое тело, наделить волей и всю жизнь хранить в памяти. Андаты всегда стремятся обратно, в небытие, и противостоять этому – все равно что держать над колодцем камень: ослабил хватку, и рука уже пуста. Женщины узнавали все больше. Маати видел это по их движениям, замечал по вопросам. Урок подходил к концу, когда небольшая дверь, ведущая на улицу, распахнулась.
Вошла Эя, тяжело дыша. На ней был серый плащ поверх шелкового платья всех оттенков заката. Все замолчали. Маати, стоявший у стены, покрытой белыми призрачными знаками, изобразил позу тревоги и вопроса. Неужели что-то случилось?
— Дядя Маати, – выдохнула Эя, – пришли вести из Гальта. От императора.
Поэт всплеснул руками, не зная, какую позу выбрать, но так и не принял ни одной. Эя была мрачнее тучи.
— На сегодня все, – сказал Маати. – Увидимся завтра.
Он хотел дать задачки по переводу, чтобы выполнили дома, но раздумал и махнул рукой в сторону двери. Все ушли, осталась только Эя. Она сидела на низком стуле в закутке, где заваривали чай. На лице дрожали отсветы пламени.
Гонец доставил срочное письмо. Вопреки всем ожиданиям, проклятая затея удалась. Даната хотят женить на дочери одного из гальтских советников. За морем идут переговоры о том, чтобы доставить в города Хайема тысячу гальтских женщин, набрать здесь тысячу мужчин и отправить их в Гальт. Этот обмен, сказала Эя, станет первым из многих.
Города смирились, лишь Нантани и Ялакет, по которым сильно ударила война, отправили Оте гневные послания. В предместьях кипит злоба, там врага по-прежнему ненавидят. Пошел даже слух о заговорщиках, которые расправятся с любым гальтом, посмевшим ступить на хайятскую землю. Но все это пустое – только пересуды и пьяная болтовня.