Страница 37 из 58
Он подлетел к норе, но внутрь попасть ему не удалось, он ударился о невидимую преграду, превратившись на пару мгновений в огненную лепешку.
– Э-э-э? – растерялась я.
– Его можно позвати. Ежели он захочит. Не всегда получаитса. Акбуза-а-а-а-т! – гаркнул внезапно Утрух.
И я вздрогнула.
Стало тихо. Где‐то вдалеке начали сыпаться камешки – шуркх-шуркх, шуркх-шуркх. Сама того не замечая, я вцепилась в руку Мергена, прижалась спиной к противоположной от норы стене каменного мешка.
Помните ощущение перед тем, как входишь в класс к экзаменатору? У меня всего раз такое было: коленки вибрируют, как на шарнирах, внутри то холодно, то жарко, и это холодно-жаркое будто стекает по нутру как смола, и хочется куда‐то бежать, но ноги не слушаются. Встречу с Шульганом я пережила проще, все‐таки он человек, хоть и древний. Меня затрясло, когда в черном проеме показалась вытянутая белая морда. Серая грива была спутана, а глаза… Я ахнула! Он точно живой? Так не смотрят те, кто думает и чувствует, только куклы…
– Здорова, – фамильярно сказал Утрух, но сам при этом отлетел подальше.
Акбузат медленно осмотрел нас своими кукольными глазами, опустил морду. Вздохнул.
– Прасти, – почему‐то сказал Утрух.
И тут я поняла! Акбузат ждал не нас, он надеялся увидеть кого‐то близкого ему. Что, если только Урал-батыр, герой башкирского эпоса, лучший друг Акбузата, может освободить его? Но батыр давно на небесах, а мы не в каком-нибудь сериале, где погибшие герои способны оживать по сто раз на дню… И это значит, что Акбузат обречен провести в тюрьме всю свою жизнь? Я представила века и тысячелетия в темной норе, когда даже умереть не можешь, и внутри меня будто погасили лампочку. Я отпустила рукав Мергена и медленно села на землю. Акбузат посмотрел на меня внимательно, но без искры жизни в глазах.
Мне почему‐то стало так тяжело! Плечи опустились, голова стала клониться ниже и ниже. Вместо кожи мое тело покрылось короткой светлой шерстью, ноги и руки удлинились. Я чувствовала, как меняется мое лицо, вытягивается, становится лошадиной мордой. А потом мир вокруг исчез.
Стало темно и сыро, я лежала в земляном мешке и не хотела шевелиться. Он не придет. Не придет. Не придет. Его нет. Нет. Голоса где‐то наверху, шум. А потом тишина, на долгие и долгие годы.
– Гульшат! Гульшат!
Я резко выдохнула и открыла глаза. Зажмурилась: свет газовых облаков был слишком ярким. Мерген тряс меня, я села с трудом, пытаясь понять, что это было. Я уснула так быстро и так крепко, стала Акбузатом, а потом… Замоќ … Вот кто запер Акбузата! Никто не мог спасти его, и никто не сможет. Потому что он сам стал собственной тюрьмой. Я посмотрела в проем пещеры, но Акбузата там уже не было.
– Нет, нет, вернись, пожалуйста!
Я на четвереньках, несмотря на боль в ладонях и коленках, подползла ближе к проему. Там было черно и глухо.
– Акбузат!
Сжала кулак, чтобы пробить невидимую стену, и подалась вперед, почти провалилась в нору сама! Утрух тут же подлетел, но его барьер не пропустил.
И тогда я вспомнила. В тот год умерли папины родители, за одно лето. Мне сказали не сразу, я собиралась поехать к ним, но мы всё откладывали и откладывали. Вместо этого родители пропадали в командировках. А потом продавщица в нашем магазине спросила меня, где их похоронили, привезли ли домой. Бабушка и дедушка по папиной линии жили далеко, на севере. От меня как будто отрезали кусок живьем, я стояла в магазине и думала: странно, почему все вокруг не залито кровью? Но этот «отрезанный» кусок мне помог, потому что с ним ушла боль. Я не плакала. А когда родители рассказали, что дедушка умер, а бабушка не смогла без него жить, я только кивнула. Мне было все равно. И никакая древомагия не помогала. Я будто лежала на дне темной земляной норы, где меня никогда-никогда не найдут те бабушка и дедушка. Я больше не буду есть жареную рыбу, которую поймал дедушка, и не буду учиться вязать у бабушки. Не пройдусь по самодельным половикам, не почешу за ушком рыжего Мурзика, никогда не увижу бревенчатый дом с зелеными ставнями, не буду копаться в гараже дедушки, пока он возится со старым мопедом… Почему‐то я никак не могла перестать думать об этом и почти все время сидела и думала, сидела и думала.
А еще я вспомнила, что было потом, когда меня начали возить к врачам и даже к Инфузии на прием записали, бр-р-р… Я сидела на нашей шине возле речки, когда ко мне подошел одноклассник Артур. Сел рядом, достал из кармана шоколадку с пузырьками и сломал пополам. Мы съели ее, а потом Артур взял меня за руку, подержал и ушел. Быстро и не оглядываясь. Я вспомнила, что у него был старший брат, он утонул давно, когда мы еще в садик ходили. А я ни разу не спросила даже, как он…
Мне не полегчало сразу же, но та шоколадка будто стала щепкой, которая не давала дверце в моей душе снова захлопнуться. И через нее начали просачиваться всякие чувства. Сначала злость. Ох как я злилась на родителей, что мне не сказали! Порвала папин отчет, а он мне слова не сказал, хоть и работал над ним месяц. Я даже в компьютер его залезла, чтобы удалить файл. Потом много разного было и не очень хорошего, но я как будто снова стала собой, только более взрослой. Мама и папа тогда еле выдержали, это они после сказали. Кстати, в то же время я перестала рассказывать им все-все, что у меня происходит, как будто мы стали на шажочек дальше друг от друга.
Я вспоминала об этом быстрее, чем рассказываю, потому что не словами думала, а картинками. А пальцы мои тонули в мягкой плюшевой шерсти. С той стороны Акбузат ткнулся мордой в мою руку и замер. А я гладила его осторожно и говорила мысленно: «Я тут. И я знаю, каково тебе. Но я тут. Я буду ждать, сколько понадобится».
Морда подвинулась ближе, ближе.
– Тащи его, тащи! – завизжал Утрух.
Мы с Мергеном ухватились за Акбузата как могли, потому что конь попытался вылезти в проем, но ему не хватало сил. Конь был тощий и слабый, но все равно тяжелый. Он помогал нам, царапая копытами камешки, и наконец выбрался целиком. Занял собой всю площадку, я и Мерген стояли по обе стороны от коня, вжавшись в каменные стены. Я глядела во все глаза: на серую, свалявшуюся на боках шерсть, на сложенные плотными трубочками, безжизненные крылья, на большую морду, которая тяжело лежала на земле.
– Как мы его отсюда вытащим? – В голосе Мер-гена был ужас.
Акбузат поднял морду. Я встретилась с ним глазами, и у меня что‐то екнуло внутри. Где‐то в глубине зрачков крылатого коня загорелась искра.