Страница 29 из 52
Глава 9. Вкус пепла
Мрак, в который провалилась Нова, окружил, убаюкал и превратился в убежище.
…Пахнуло пылью и старым деревом. Она, маленькая, притаилась под кроватью. Колени были плотно прижаты к груди, руки обхватывали ноги. Тонкое старенькое платьице не спасало от холода, идущего от половиц, в колено впилась заноза. Нова старалась не дышать. Старалась не кашлять. Но сухой надсадный кашель вырывался против воли, выдавая ее.
Снаружи, в соседней комнате, бушевала буря. Не снежная. Человеческая.
– …опять! – голос матери был невнятным. В нем бурлил алкоголь и злая усталость. – Сначала сбегает, пропадает где-то днями, а теперь всю ночь хрипит, спать не дает! Это все твоя порода, твоя гнилая кровь!
– Заткнись, дура, – отвечал отец. Он почти рычал, и этот низкий, вибрирующий звук отдавался в теле дрожью. – Сама за ней не следишь, с хахалями шляешься. Вот и результат.
Запах кислого пойла просачивался под дверь, смешиваясь с запахом пыли. В щели мелькали тени – большие, неуклюжие. Она снова закашлялась. Тихо, давясь, зажимая рот ладошкой. Но они услышали.
– Атта! – взвизгнула мать. – Ну-ка, иди сюда. Только и умеешь, что заразу плодить.
Резкий, хлесткий звук. Шлепок. Глухой стук – кто-то пошатнулся, ударился о стену. И тишина на один удар сердца. А потом – грохот. Звон разбитого стекла. Мать закричала, но уже не со злостью, а с болью и страхом. Отец выругался, грязно, страшно. Началась драка. Звуки ударов, сопение, возня, падение чего-то тяжелого. Для маленькой Атты, забившейся под кровать, это была симфония ужаса. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна.
Потом – хлопок входной двери. Такой сильный, что со стены посыпалась штукатурка. Тень отца исчезла. Он ушел.
Наступила тишина. Страшная, звенящая тишина, в которой были слышны только всхлипы матери. Атта позволила себе вздохнуть свободнее. Может, все кончилось?
Но шаги раздались снова. Тяжелые, неровные. И они направлялись прямо к ее комнате. Дверная ручка задергалась. Раз. Два.
– А ты… паршивка… – прошипел голос матери. Теперь в нем не было злости на отца. Вся ее боль, вся ненависть к этой жизни сфокусировалась на одной цели. На дочери. – Из-за тебя… Выходи!
В дверь ударили. Сначала кулаком. Потом, кажется, ногой. Дерево затрещало. Атта вжалась в стену, ее зубы стучали. Она знала, что сейчас будет.
И тут снова хлопнула входная дверь. Отец вернулся.
Он не сказал ни слова. Раздался звук быстро приближающихся тяжелых шагов. Короткий вскрик матери. А затем – глухие, ритмичные, страшные в своей методичности удары. Это была уже не драка. Это было избиение. Мать не кричала, она выла, как раненый зверь.
– Не тронь… ее… – прорычал отец между ударами. – Стерва… я тебя убью… но ее не тронь…
Он «защищал» ее. Защищал ее тем же способом, которым калечил их жизнь каждый день. Он бил мать из-за нее, маленькой паршивки, которая посмела сбежать, а потом вернуться.
Удары стихли, сменились жалкими всхлипами. Отец постоял еще немного, тяжело дыша, а потом его тень скрылась. На этот раз он ушел, наверное, насовсем.
Атта лежала под кроватью, не в силах пошевелиться. Она не чувствовала ни холода, ни боли в легких. Она не чувствовала ничего. Она была пуста. И в этой пустоте родилось решение. Простое, детское, окончательное. Лучше не быть. Лучше не чувствовать. Лучше – исчезнуть.
Именно в этот момент ее сознание, ее память, ее личность начали сворачиваться, как выжженный на огне пергамент, превращаясь в пепел…
…Нова открыла глаза. В комнате было тихо, лишь потрескивала керосиновая лампа. Рядом, на стуле, дремал Сайлас, ссутулившись и уронив голову на грудь. Лицо во сне казалось уставшим и беззащитным.
Нова не чувствовала себя слабой или больной. Она чувствовала себя… целой. Но эта целостность была ужасной. Вид из-под кровати стоял у нее перед глазами так же ясно, как и комната, в которой она очнулась. Это не было похоже на прошлые опыты.
Воспоминание проросло изнутри. Оно было ее.
– Сайлас, – прошептала она.
Он тут же вскинул голову, его глаза были затуманены сном и тревогой.
– Нова! Ты очнулась! Как ты?
Он подскочил, потрогал ее лоб, заглянул в глаза.
– Я в порядке, – сказала она спокойно и села на кровати. – Сайлас… я видела. Я помню.
– Что ты помнишь? Равнодушие? Собаку? – спросил он с тревогой.
Нова покачала головой.
– Нет. Не то. Другое. Про девочку. Про Атту. Про ее родителей. Про… кровать, – последнее слово она произнесла с содроганием.
Она пересказала все. Без слез, без эмоций, как зритель, описывающий увиденный фильм. Она говорила о кашле, о драке, о страхе, о решении исчезнуть.
Сайлас слушал, и его лицо становилось все мрачнее. Он сидел рядом на кровати, сжав огромные кулаки.
– Но… – закончила Нова, посмотрев ему прямо в глаза, – …это было не от еды. Я уверена. В пироге было что-то холодное и пустое. А переживание… было горячим. И оно было моим. Оно было во мне всегда, просто я не знала.
Сайлас молчал, обдумывая ее слова. Он прокручивал в голове последние события. Потеря сознания. Глубокое забытье, из которого он не мог ее вытащить. И это новое, невероятно яркое и детальное воспоминание, которое никак не было связано с тем, что он ей дал.
И он понял. Он совершил колоссальную ошибку, думая, что равнодушие – это просто сильная, но безопасная эмоция. Но он не учел одного. Для абсолютно пустого сосуда, для души, которая только-только учится чувствовать, такой мощный яд мог стать не уроком, а ключом. Ключом, который повернулся в заржавевшем замке заблокированной памяти Новы. Чужое равнодушие вошло в резонанс с ее собственным решением «исчезнуть» и пробило брешь в стене, которую воздвиг ее разум.
Он выслушал названую дочь до конца. И когда она замолчала, был абсолютно уверен.
– Это не из-за еды, – согласился он глухо. – Вернее, еда была лишь спусковым крючком.
Сайлас посмотрел на нее, на эту девушку, которую назвал Новой, «новой», и решился озвучить правду.
– Ты не могла материализоваться у «Полярного Нигде» из ниоткуда, – вздохнул он. – Тебя не создали из снега. Ты где-то родилась. Где-то росла. И что-то страшное с тобой происходило. Что-то, что заставило твой разум стереть память, чтобы выжить. И вот теперь… ты начинаешь вспоминать.
Истина, которую они так долго искали, оказалась гораздо страшнее и ближе, чем представлялось. Их хрупкий мир был снова разрушен.