Страница 23 из 52
Сайлас проснулся от тишины. Особенной, звенящей тишины, которая наступает после того, как прекращается какой-то привычный звук. Он не слышал ни стука посуды, ни шагов Новы. Это его и насторожило. Он накинул одежду и вышел в главный зал. И замер на пороге.
Картина, открывшаяся ему, была страшнее любого ночного кошмара. Нова сидела за столом, сжавшись в комочек, и раскачивалась из стороны в сторону. Ее плечи дрожали. Лицо было мокрым, бледным, искаженным гримасой невыразимого страдания. Перед ней стояла пустая миска.
В первое мгновение Сайлас не понял, что произошло. Он подумал, что ей просто приснился дурной сон, или, может, она обожглась или порезалась. Но потом его взгляд упал на стойку. На пиалу. Черный ключик лежал не совсем так, как Сайлас его оставлял.
И тогда он все понял.
Его не охватил гнев. Не было ярости или желания наказать. Все это смыла волна ледяного ужаса. Он бросился к Нове, почти перелетел через комнату и рухнул на колени рядом с ее стулом. Не говоря ни слова, просто обнял ее. Крепко, сильно, словно пытаясь своим теплом вытеснить тот холод, что поселился в ней.
– Нова… Что случилось? Что с тобой? – спросил он, не в силах скрыть панику. Нова ответила не сразу. Она лишь уткнулась лицом в его грубую рубаху, которая тут же стала мокрой от слез. Ее маленькое тело содрогалось в его руках. Наконец Нова подняла на него глаза – огромные, полные боли и страшного понимания.
– Так вот почему… – прошептала она, ее голос был хриплым. – Вот почему ты это прячешь. Под замком.
Она посмотрела в сторону склада, и ее взгляд был полон ужаса.
– Это… это не деликатес, – выдохнула она, и каждое слово было пропитано агонией съеденного воспоминания. – Это… плохо. Очень, очень плохо. И я… я чувствую это. Сейчас. Везде.
Она снова зарыдала, но уже не беззвучно, а в голос, выплескивая пережитый ужас. Сайлас гладил ее по волосам, по спине, качал, как маленького ребенка, и его сердце разрывалось на части. Он ожидал, что рано или поздно она столкнется с тьмой, но не был готов к тому, что это произойдет так скоро. По ее собственной воле. По ее неведению.
И он не разозлился. Как можно злиться на ребенка, который сунул палец в огонь, не зная, что тот обжигает? Вся его тревога, весь его страх преобразился в жалость и чувство вины. Это он недоглядел. Не объяснил.
– Тише, тише, моя хорошая, – баюкал он ее. – Тише. Все пройдет. Я здесь.
Сайлас дождался, пока ее рыдания станут тише, превратятся во всхлипы. И только тогда извинился, его голос был полон бесконечной горечи и нежности:
– Я не злюсь на тебя, Нова. Это я виноват. Я просто… я думал, что тебе еще рано такое пробовать. Думал, у нас еще есть время.
Он смотрел на нее, на ее сломленную, отравленную душу, и понимал, что время игр закончилось. Детство, которое он так старательно для нее строил, оборвалось этим утром. И теперь ему придется не просто учить ее. Ему придется ее лечить.
Сайлас отступил и помог Нове подняться. Она все еще дрожала, ноги были ватными. Он усадил ее в большое кресло у очага, укутал в то самое лоскутное одеяло, оставленное дочерью. Затем молча ушел на кухню.
Там, в полумраке, он заметался, как раненый зверь в берлоге. Впрочем, руки сами делали привычную работу. Он не думал о рецепте, действовал подсознательно, как действуют, когда нужно спасать.
Сайлас взял самые лучшие, самые ароматные какао-бобы. Он не доверил их магоступке, растер сам, вкладывая в каждое движение песта заботу и желание помочь. Растапливал шоколадную массу на водяной бане, медленно, чтобы не перегреть. Вливал теплое молоко тонкой струйкой, размешивая до тех пор, пока напиток не стал гладким, бархатным. Затем добавил щепотку сахара – ровно столько, чтобы смягчить горечь, но не заглушить ее.
Сайлас не дополнил какао ни каплей чужих воспоминаний.
Это был просто напиток. Честный, настоящий. Теплый. Приготовленный не Хранителем эссенций, а отцом для больного ребенка.
Он принес кружку Нове. Она сидела, закутавшись в одеяло, и смотрела на огонь пустыми, выгоревшими глазами. Сайлас опустился на пол рядом с ее креслом, так, чтобы быть ниже ее. Взял ее безвольные руки в свои и осторожно вложил в них теплую, шероховатую керамику.
– Выпей, – сказал он тихо. – Просто выпей. Это поможет.
Она послушно поднесла кружку к губам. Ее пальцы все еще дрожали, и Сайлас придерживал их своими.
Нова сделала первый глоток.
Какао не просто дарило тепло, а несло противоядие. Оно не стирало ужас пережитого воспоминания, нет. Оно создавало островок безопасности посреди ледяного океана боли. Согревало изнутри, прогоняя тот могильный холод, что поселился в душе.
Нова пила, глоток за глотком. И с каждым поддержка Сайласа становилась все более осязаемой. Конечно, она уже исходила от его рук, сжимавших ее руки. Однако Нове почудилась волна безмолвной заботы и готовности разделить ее боль.
И вот тогда, когда кружка была уже почти пуста, Нова поняла.
Это было оно.
Ее первое собственное воспоминание.
Оно не было создано из чужой эссенции, а рождалось прямо сейчас, в эту самую минуту, и состояло из горечи ужаса и сладости какао, из холода в ее душе и тепла рук Сайласа, из ее беззвучных рыданий и его тихого, успокаивающего голоса.
Это было воспоминание об отцовской доброте. Не абстрактной, взятой из фиала с надписью «Добрый отец». А ее собственной. Личной. Выстраданной. Заслуженной.
И это переживание принадлежало только ей. Она допила какао и опустила кружку. Дрожь утихла. Слезы высохли. Ужас никуда не делся, он остался глубоким, темным шрамом на душе. Но рядом с этим шрамом появилось что-то еще. Теплое, сияющее, прочное.
Нова посмотрела на Сайласа, и в ее взгляде появилась глубина. Глубина пережитой боли и обретенной силы.
Она поняла, что теперь у нее есть то, чем она сможет заплатить. По-настоящему. Если когда-нибудь ей понадобится чья-то помощь, она сможет отдать не чужой опыт, а свой собственный. Воспоминание о том, как в самый страшный момент ее жизни большой сильный человек просто сидел рядом, держал ее за руки и поил горячим какао. И это воспоминание было бесценно.
Сайлас помог Нове подняться. Она все еще была слаба, но уже стояла на ногах тверже. Он отвел ее в спальню, уложил в кровать и укрыл лоскутным одеялом до самого подбородка.
– Отдыхай, – сказал он, поправляя подушку. – Просто спи. Сон – лучшее лекарство.
Она молча кивнула, глаза уже закрывались от пережитого потрясения и навалившейся усталости.