Страница 20 из 52
– Иди к себе. Читай, – его голос был тихим, но в нем звучал приказ. Нова, хоть и была напугана, хотела остаться, помочь, но одного взгляда на стальное лицо Сайласа хватило, чтобы она поняла – сейчас ей здесь не место. Она молча кивнула и, обойдя незнакомца по широкой дуге, скрылась в коридоре.
Оставшись с гостем один на один, Сайлас приступил к работе. В его движениях не было ни грамма того священнодействия, с которым он готовил для Мальки или Новы. Это была работа. Грязная, неприятная, но работа.
Сначала кофе. Он взял горсть самых темных, почти обугленных зерен, которые держал для подобных заказов. Засыпал их в ручную мельницу и начал молоть. Звук был скрежещущим, словно он перемалывал гравий. Он смолол кофе почти в пыль. Затем насыпал щедрую порцию порошка в кружку и просто залил ее крутым кипятком, создав густую, черную, как деготь, жидкость. Без пенки, без аромата, кроме запаха жженой горечи. Кофе, как и просил гость, – честный, крепкий и лишенный всякой радости. Он со стуком поставил кружку на стойку перед незнакомцем. Тот отхлебнул, не поморщившись, и одобрительно хмыкнул.
Затем Сайлас взялся за мясо. Он достал из ледника большой кусок свиной грудинки с толстым слоем сала. Не маринуя и не приправляя, натер солью и крупно молотым черным перцем.
На тяжелую чугунную сковороду плеснул масла. Много масла. Дождался, пока оно раскалится и над ним пойдет сизый дымок. И в этот шипящий, брызжущий ад он бросил кусок мяса.
Раздался оглушительный рев. Кухня мгновенно наполнилась чадом и запахом жареной плоти. Сайлас и не думал притушить огонь. Он хотел именно этого – яростной, агрессивной готовки. Он обжаривал мясо с каждой стороны, держа его щипцами, пока на нем не образовывалась толстая почти черная хрустящая корка. Он запечатывал внутри весь сок, всю жирность, всю первобытную суть этого куска.
Пока мясо доходило, он достал из печи несколько крупных картофелин, запеченных в мундире. Кожура их была сморщенной, а мякоть – рассыпчатой и ароматной. Он разломил их руками, – из сердцевин повалил пар, – щедро посыпал крупной солью и мелко нарубленным свежим укропом.
Наконец мясо было готово. Сайлас выложил его на большую доску, а когда он проткнул ножом, то изнутри хлынул прозрачный, обжигающий сок. Рядом Сайлас положил разломанный картофель. Гарнир был готов.
Теперь – последнее. Самое неприятное. Он подошел к полкам и снял фиал, который доставал реже всего. Это было одно из самых светлых воспоминаний, что у него были. «Первый поцелуй. Подарен юной влюбленной парой за право погреться у огня». Внутри фиала трепетал крошечный розовый, как лепесток сакуры, огонек.
Сайлас с отвращением открыл фиал. И поступил так, как требовала сама суть этого заказа. Он вылил светящуюся каплю себе на ладонь и, пока незнакомец наблюдал за ним с хищной ухмылкой, втер эссенцию прямо в хрустящую, обугленную корочку мяса. Сайлас чувствовал, как трепетное воспоминание о невинной любви пачкается о жир, копоть и его собственное отвращение. Но он сделал это.
Сайлас поставил доску с едой на стойку.
– Твой ужин, – сказал он бесстрастно.
Еда была готова. Кощунство совершено.
Контраст был разительным. На грубой поверхности дерева лежало блюдо, в котором смешались невинность и надругательство. Обугленный, но сочный кусок мяса, источающий одновременно запах жареной плоти и тончайший, едва уловимый аромат нежности. Рядом – простой, пахнущий землей и укропом печеный картофель.
Незнакомец не стал ждать. Он впился в еду с жадностью дикого зверя, не воспользовавшись ножом и вилкой, которые Сайлас демонстративно положил рядом.
Ужин был противоположностью всему, что ценил Сайлас в своем ремесле. Незнакомец не ел, а пожирал. Он рвал мясо зубами, и оно с хрустом поддавалось. Брызги горячего жира и сока летели во все стороны, попадая на его одежду, на стойку, на его небритое лицо. Он чавкал, причмокивал, рычал от удовольствия, как собака над костью. Когда он впивался в ту часть, куда была втерта эссенция поцелуя, его глаза на мгновение закатывались в похотливом экстазе. Он не переживал трепет первой любви. Он потреблял его, как наркотик, как дешевый афродизиак, пачкая возвышенное чувство своей грязной сутью.
Картошку он просто давил в кулаке и запихивал в рот вместе с кожурой и укропом. Жевал быстро, словно боялся, что кто-то отнимет добычу. Весь зал наполнился чавканьем, хрустом, сопением. Это был акт осквернения.
Сайлас стоял напротив, за стойкой, и молча наблюдал. Он не отводил взгляда. Как врач, изучающий уродливую рану, которую нужно лечить. На его лице не дрогнул ни один мускул, но внутри все сжималось от брезгливости и гнева. Он видел, как его искусство превращается в корм для свиньи.
Все было кончено. На доске осталась лишь обглоданная кость и несколько жирных пятен. Незнакомец откинул голову, вытер жирные губы тыльной стороной ладони и утробно рыгнул.
Он не сказал «спасибо». Он не выказал ни капли благодарности. Лишь посмотрел на Сайласа мутными глазами, сыто сощурившись.
– Ну что, хозяин, – процедил он, выковыривая пальцем застрявшее в зубах волокно мяса. – Я сыт. Теперь положена плата. Забирай. Пока свеженькое.
Он развалился на стуле и похлопал себя по виску. Жест был издевательским, пародирующим священный ритуал Хранителя. Гость не предлагал дар, а приказывал забрать мусор.
– Давай. Не тяни. У меня дел по горло, – добавил он, и в его голосе звучало пренебрежение ко всему, что Сайласу было дорого в этом доме.
Сайлас медленно, очень медленно обошел стойку. Ноги налились свинцовой тяжестью. Он приблизился к ухмыляющемуся незнакомцу. В руке у Сайласа была та же перламутровая игла, но сейчас она казалась не инструментом хирурга, а оружием.
Сайлас не стал просить гостя закрыть глаза или о чем-то подумать. Он и так знал, что это воспоминание – самое свежее, самое яркое – лежит на поверхности грязного сознания. Он поднес кончик иглы к виску гостя.
И погрузился.
Это было не похоже на плавание в теплом озере памяти Мальки. Это было падение в выгребную яму. Сайласа тут же окутала волна липкого, злорадного торжества, смешанного с животным страхом быть пойманным. Воспоминание вздымалось уродливой, пульсирующей опухолью.