Страница 62 из 93
— Не знал, что Вы увлекаетесь Бродским, — хрипит Артемий, и его голос звучит неестественно сухо. Он пытается придать себе максимально спокойный вид, хотя внутри него сейчас всё сгорает дотла. — Думал, в этой библиотеке всё чисто для антуража.
Артемий делает вдох, заставляя себя поднять глаза на текст. На странице — надрывное, почти кричащее о бесконечном одиночестве.
«Кровь моя холодна.
Холод её лютей
Реки, промёрзшей до дна.
Я не люблю людей.»
Интересно, в какой из периодов своей жизни Север решил загнуть краешек страницы именно на этом стихотворении. Тёма уже успел убедиться и даже заиметь весомые подтверждения, что Север не был безэмоциональным и хладнокровным, каким хотел казаться. Наоборот, в нём было слишком много эмоций. Подавленных, раздавленных, убранных куда-то глубоко, как в чулан.
— Не знал, что ты начинаешь утро с чтения литературы, а не с завтрака, — возвращает Север, словно они не диалог пытаются выстроить, а играют в пинг-понг, где каждый удар должен быть максимально неудобным для соперника. — Впрочем, если голод духовный сильнее физического — я не вправе мешать.
Артемий вздрагивает, едва не выронив книгу. Он оборачивается и видит Севера, который стоит в дверном проеме, сложив руки на груди. В его позе — расслабленность, граничащая с угрозой. И хотя в словах сквозит толика иронии, голос выдавал усталость человека, который ненавидит начало дня. За Севером появляется бигль, что восторженно машет хвостом и несётся к Артемию, чтобы вновь одарить его своим вниманием. И заодно оставить шерсть на одежде.
— Не хотел вертеться под ногами, — бормочет Артемий.
Север не сводит с него глаз, и этот взгляд кажется Артемию рентгеном. Он уже мысленно копает себе могилу, считая, что хозяин дома просто догадался о выходке стажёра, что просто отстрачивает момент чужой казни. Но вместо каких-либо едких слов, Север просто делает шаг в сторону, освобождая проход, и жестом приглашает Артемия на кухню. Этот жест выглядит, как конвой, приглашающий заключённого на допрос.
Тёма переступает порог кухни, и запах пережаренного бекона и крепкого кофе обрушивается на него, как невидимая волна. Север, заметив, как Артемий зябко ведет плечом, перехватывает его взгляд и молча тянется к окну. Он захлопывает створку резко, почти с раздражением, отсекая январский мороз, который уже успел просочиться в комнату.
На столе две тарелки с яичницей. Бекон уже покрылся матовой плёнкой остывающего жира. Север не дожидаясь Артемия, садится на стул в углу кухни. Перед ним еле как умещается и тарелка с завтраком и открытый ноутбук, и кружка, наполненная чёрным кофе. Но он словно не впервой раз занимается такой многозадачностью, а посему умело чередует каждое действие, погружая комнату в почти непрерывный стук пальцев о клавиатуру.
Артемий опускается на стул напротив. Несколько критично смотрит на выставленные в ряд лекарства и кружку с уже разбавленным порошковым средством от простуды. Возле блистера с таблетками лежит плитка гематогена. Артемий молчит, глядя на этот ряд лекарств. Всё это выглядит не как приглашение к завтраку, а как сухая инструкция по эксплуатации.
Сбоку, у ног хозяина, материализуется Бастер. Пёс замирает, устремив на Севера невыносимо преданный, умоляющий взгляд. Он тихо поскуливает, иногда поднимая лапу и осторожно касаясь колена хозяина. Север же продолжает печатать, даже взгляда не бросая на собаку. Артемий наблюдает за этой игрой на выдержку: Север против Бастера, холод против безмолвной любви.
Проходит минута, другая. Наконец, Север издаёт короткий, глухой вздох, в котором чувствуется поражение. Он подцепляет вилкой оставшийся кусок бекона и, всё так же, не глядя на пса, роняет его прямо на пол.
Бастер ловит лакомство на лету. Север медленно опускает руку вниз, и Артемий замирает, наблюдая редкую, почти пугающую метаморфозу: пальцы Севера, ещё секунду назад такие жёсткие, нежно, почти благоговейно зарываются в густую шерсть на голове питомца.
Он понимает, что сейчас — самый неудачный момент для разговора, но тишина стала настолько ватной, что ему нечем дышать.
— А какое у Вас любимое стихотворение? — вполголоса спрашивает Артемий.
Рука Севера, всё ещё лежащая на голове пса, замирает. Он медленно поднимает взгляд на Артемия, смотря на того с лёгким прищуром. И почему-то парню снова кажется, что Север обо всём в курсе, просто по какой-то причине молчит. Или решил довести стажёра до ручки посредством этой тихой, выматывающей паранойи.
— «Прощай, позабудь и не обесудь…», — голос Севера звучит низко, без всяких эмоций.
Север, который уже почти вернулся к экрану ноутбука, вдруг замирает снова. Он не отрывает взгляда от монитора, но его челюсти сжимаются. Кажется, он жалеет, что вообще ответил. Но, вопреки всем своим правилам «тишины», он бросает глухо, почти неразборчиво:
— И «Пилигримы». Да, это тоже мне очень нравится.
После завтрака Артемий решает помыть посуду. Ему хочется занять руки, чтобы не чувствовать на себе тяжёлый, испепеляющий взгляд Севера, говорящий: «Я всё знаю». Хотя, может Север даже не смотрит в его сторону, это просто развивается паранойя. Но когда намыленные ладони берутся за турку, пальцы неожиданно предательски соскальзывают. Турка с грохотом падает в мойку, Артемий инстинктивно дёргается, задевает локтём чашку на сушилке — та, звякнув, покатилась по линолеуму, но чудом осталась цела.
— Всё в порядке? — голос Севера звучит откуда-то сзади. Он стоит у стола, допивая кофе. Не надо оборачиваться, чтобы прочувствовать всё его брезгливое равнодушие к этой нелепой картине.
— Да, — отвечает Артемий, пытаясь собрать посуду с пола. — Ей-богу, слон в посудной лавке. Стыдно...
Наступает привычная тишина, нарушаемая только шумом воды. А потом тишину раскраивает звук. Короткий, сухой смешок, переходящий в настоящий, почти неузнаваемый смех.
Север, опираясь рукой о столешницу, тихо смеялся, мелко подрагивая в плечах. Казалось, что он так долго себя сдерживал, что теперь любая ерунда, даже самая абсурдная, могла вырвать все предохранители.