Страница 62 из 69
— Тимур, это очень красиво! И очень вкусно… А самое главное — чай тут прямо чай! То есть, я его прямо чувствую. Он не спрятался! Он как… как будто… Не приправа, а собеседник!
— Хорошая формулировка. — заметил Симонов, и Госпожа Кольцова тут же смущённо покраснела.
Ректор доел до конца. Потом сделал то, отчего я был в шоке: подобрал остатки соуса краем рыбы. Это в судейской практике жест почти неприличный. А самое главное — почти высший.
— Господин Бедов. — тихо произнёс Симонов: — Ваша глазурь из даси. Сколько выпаривали?
— Один час и сорок минут. С полутора литров до восьмидесяти миллилитров.
— Не пересолили.
— Я солил в самом конце. Соль концентрируется вместе с жидкостью. И если посолить в начале — на выходе будет рассол.
— Знаю. — кивнул Симонов: — Хотел проверить, знаете ли вы.
Раневский крутил вилку в пальцах и молчал дольше всех. Наконец, заговорил.
— Прекрасно! — уверенно выдал он: — Молодой человек, я говорю это без единой доли иронии. А вы знаете, чего мне это стоит. Прекрасно. Рыба сделана лучше, чем я делал в тридцать лет. Соус — лучше, чем я делаю сейчас. И это я вам говорю при огромном количестве свидетелей, чтобы вы потом могли на меня ссылаться.
Он положил вилку.
— И у меня к вам ровно одна претензия. Она не к блюду. Она к смелости.
— Слушаю.
— Вы двадцать восемь раз репетировали, чтобы ничего не случилось. И ничего не случилось. — Раневский развёл руками: — Ваше блюдо ничего у меня не просит. Оно самодостаточно. Я его съел и остался ровно таким же человеком, каким сел за стол.
— Разве это плохо? — спросил Тимур, и в первый раз за весь вечер в его голосе, что-то дрогнуло.
— Не знаю. — признался профессор: — Вот честное слово — не знаю. Поэтому я и профессор, а не пророк.
Совещались они двадцать три минуты.
Энтони от нетерпения переминался с ноги на ногу. Волгин продолжал сверлить меня взглядом. А Амелия изо всех сил пыталась скрыть волнение.
Трибуны за это время успели устать, снова разогреться, начать скандировать сначала мою фамилию, потом Тимура. А затем обе вперемешку. Энтони дважды выходил с микрофоном и говорил что-то бессмысленно-бодрое.
Наконец, судьи закончили.
— И-и-и!!! АРБИТРЫ ГОТОВЫ ВЫНЕСТИ ВЕРДИКТ!!! — с облегчением воскликнул несменный ведущий.
— По технике… — строго произнёс Симонов: — Бедов — девять и шесть. Разделка, прожарка, эмульсия, редукция — эталон. Единственное замечание: лист сисо был положен на горячее за десять секунд до подачи и начал вянуть по кромке. Это мелочь, но на этом уровне мелочей нет.
Бедов кивнул. Я видел, как у него дёрнулась челюсть.
— Цареградцев — девять и четыре. У меня был вопрос к грече.
Вопрос к грече? Интересно, какой?
— По соответствию теме. Бедов — девять и три: чай использован, как соус. Грамотно, узнаваемо, с пониманием температурного режима. Цареградцев — девять и восемь: чай использован, как несущая конструкция блюда, при этом нигде не выпячен. Два чая разной ферментации, заваренные раздельно при разных температурах и соединённые в одной жидкости. Это решение не первого курса! И, скажу прямо — даже не второго.
Трибуны загудели.
— По вкусу и целостности. — Симонов сделал короткую паузу: — Коллегия зашла в тупик, и я не намерен это скрывать.
Гул стал громче. Ректор поднял руку, призывая всех к тишине.
— Мы имеем два блюда разной природы. Работа Бедова безупречна и завершена. Она ничего не просит и ничего не обещает: ты сыт, доволен и уважаешь автора. Работа Цареградцева менее аккуратна, но она продолжается после того, как ты доел. Через пятнадцать минут после дегустации я поймал себя на том, что помню её вкус. Вкус второго блюда я к тому моменту вспоминал с усилием.
Он посмотрел в лист.
— Это не вина Бедова. Это свойство.
— Я поставила бы в меню Бедова. — произнесла Мишель, глядя в стол: — А есть поехала бы к Цареградцеву. Ночью. После смены, когда ресторан закрыт и никто не видит…
Оп-па… Мишель ты НАСТОЛЬКО любишь «продолжение»⁇!!
Зал с подозрением замолчал. Многие улыбались. Огромная бимбо-орк ревниво насупилась…
— Вот в этом. — произнёс Раневский: — И есть весь наш спор. Четыре часа в одной фразе… Мишель, ты бы сказала её раньше. Вот ей богу!
Симонов дождался тишины.
— Голосование. — спокойно произнёс он: — Госпожа Кольцова.
Марика встала. Голос у неё дрожал.
— За Искандера. И я знаю, что скажут: Марика всегда за своих любимчиков. Но я сегодня беспристрастна, как никогда. Я за то, что меня довели до слёз на работе. — она поклонилась и села.
— Раневский.
— За Цареградцева. — пожав плечами, ответил профессор. — С формулировкой: я не смог найти изъян, а искал я честно и злобно.
— Господин Кимов.
Майлз встал. Он был на голову выше всех сидящих и в своём чёрном костюме напоминал закрытый зонт.
— За Бедова. — ответил он: — Технически чище. Это всё.
— Госпожа Акулова.
Мишель нахмурилась.
— За Цареградцева. — холодно ответила она.
По арене прошёл такой шум, что Симонову пришлось ждать секунд двадцать.
— Обоснование. — приказным тоном произнёс он.
— Обоснование… — повторила Мишель: — Второе блюдо я могу воспроизвести. Мне нужна будет неделя и хороший су-шеф. Первое я воспроизвести не могу, потому что оно построено на решении, до которого я не додумалась за всю свою карьеру. Сырое сало, срезанное в лист, как лардо, но не лардо. Гречка, прокалённая всухую, как жарят рис. Два чая. — она подняла глаза: — Я плачу деньги за то, чего не умею сама. Всё.
— Симонов. — ректор произнёс о себе в третьем лице, как делал всегда, когда голосовал последним: — За Цареградцева.
В зале воцарилась гробовая тишина.
— Четыре — один!!! — заверещал Энтони, спалив окончательно того, за кого искренне болел весь этот поединок: — Победитель дуэли — ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!!
Камень с плеч рухнул довольно быстро.
Трибуны орали так, что казалось, будто нас всех сейчас сдует.
Тимур смотрел на меня с удовлетворённой улыбкой. Я кивнул ему. Камеры уже летели со всех сторон. И сквозь них было прекрасно видно, как с трибуны спрыгнули Колян, Зиночка, Лера, Серёжа, Настюша, Леночка, Наташа и… Твою ж мать. Огромная роковая блондинка. Моя любимая девушка-орк…
Глава 16
— УРА-А-А!!! — кричали все жители «Полярной Совы», подкидывая меня вверх.
— УРА-А-А!!! — кричала Гира — огромная роковая красотка-орк, выхватывая мою бедную тушку прямо на лету.