Страница 42 из 69
Третья очень жёстко горчила… Там уже я накосячил и прошляпил воду. В общем, случайно залил листья кипятком именно в тот момент, когда Серёжа с термометром отвернулся. Он потом ничего не сказал. Просто посмотрел и покачал головой. А мне было стыдно минуты три. Хотя по идее все косячат. Особенно с новыми экспериментальными блюдами.
Зато четвёртая получилась практически идеально! Восемь пиал и салатница для Коляна, потому что: «А я что? Воробей? Мне надо нормально». Рис, подрумяненный до ореховой корочки. Даси, тёмное от годовалой пасты, с крупным перцем, настоявшимся сорок минут. Огурец, изрубленный практически до состояния пюре. Полоска сала с прожилкой… Такая тонкая, что сквозь неё можно было разглядеть силуэты на кухне.
— А вы уверены, что жир настолько необходим? — поинтересовался Валёк.
— Да! — кивнула Амелия: — В противном случае, перцу не на чем будет ехать в сторону вкуса. Ему просто необходим транспорт.
Сверху — щепотка жжёной перечной пыли.
Затем чай. Ровно восемьдесят два градуса. Серёжа контролировал, не оборачиваясь.
Наш чайный бульон был медленно залит по стенке. Всё, как доктор прописал.
Пар поднялся, и я увидел, как восемь человек одновременно наклонились над своими пиалами и салатницей. Дегустация началась и… Никто не сказал ни слова.
— Ой… — первой нарушила тишину Настюша, которая, как мне показалась, едва сдержала слёзы: — Укроп… Тот дурацкий укроп, с которого началась моя практика в области овощей и зелени… Я чувствую его!
Валёк ел молча, но у него дрожала рука.
— Вот! — улыбнулась Наташа: — Вот теперь честно! Форма японская. Душа — исконно наша.
Серёжа снял очки и не стал их протирать. Просто держал в руке.
— Дерек. — Леночка доела и поставила пиалу на подоконник: — Знаешь… Я тебе это припомню лет через пять, когда ты станешь легендарным шефом. Причём… Это не суши из гречи. Это реально японское блюдо, но с русской душой.
Амелия промолчала. Однако по её раскрасневшемуся лицу и застенчивой улыбке было всё понятно без слов.
— Ну… Что могу сказать? — Лера подошла ко мне и потрепала по голове, словно младшего брата: — Господин жираф в скафандре! Ты благополучно долетел.
А Колян доел всё, что было в салатнице, вытер губы тыльной стороной ладони, немного помолчал и произнёс:
— Знаешь что, Дерек?
— Что?
— Бабушке с дедушкой бы такое очень понравилось.
— Ты думаешь?
— Я уверен.
В итоге, я последним приступил к дегустации. Мне хотелось собрать воедино все чувства, эмоции и ароматы. Чтобы это блюдо было не просто вкусным и подталкивающим к красивому «кино», но при этом и выглядело достойно.
Пиала была тёплая снизу и прохладная по краям. Пар шёл ровным столбиком, потому что окно мы закрыли. На кухне воцарилась та густая тишина, которая бывает только в общежитии в три часа ночи, когда все вокруг спят, а вы — нет.
Едва я поднёс пиалу к лицу, как тут же начал чувствовать аромат… Причём, он пришёл не одним пятном, а по очереди, будто кто-то постепенно открывал двери в длинном коридоре.
Сначала — жжёная перечная пыль, которую я насыпал сверху за десять секунд до подачи. Пар подхватил её и понёс вверх. Она раскрылась прямо у меня под носом… Такой сухой, тёплый, чуть смолистый дух, как от нагретой солнцем сосновой доски. Он щекотал слизистую и заставил вдыхать глубже. И вот тогда, на втором вдохе, из-под аромата выглянул поджаренный рис. Ореховый, хлебный, с той самой еле уловимой горчинкой корочки, ради которой Валёк заставил меня возить рис по сухой сковороде и внимательно слушать.
И только третьим, самым низким слоем, поднялось даси. Тёмное, солоноватое и одновременно — морское. Годовалая Наташина паста дала ему что-то, чего у меня раньше не было никогда. Глубину и… возраст. Это был аромат не еды, а помещения. Старый погреб, деревянные крышки, банки… Как будто на мгновение я оказался в винном хранилище огромного поместья русского аристократа.
Насладившись всей палитрой ароматов, я сделал первый глоток бульона без начинки и риса.
Он был горячим, но в тоже время — не обжигающим. Восемьдесят два градуса… Серёжа оказался прав до неприличия.
Что же по вкусу — это отдельная песня.
Сначала соль. Такая чистая и ровная, будто линия горизонта на Крымском побережье. За ней сразу же, почти внахлёст — кацуобуси. Копчёное, сушёное, чуть рыбное. Это был тот странный вкус, который в первую секунду казался дымным, а во вторую резко становился мясным.
Затем снизу поднялась комбу — округлая, глубокая, безымянная. Та самая, из-за которой хочется сразу же сделать второй глоток.
И вот тут в игру вступил перец.
Крупнодисперсный настаивался в даси сорок минут. И за это время бульон вытянул из него все возможные вкусовые нотки. Поэтому острота пришла не уколом, а разливом. Тёплая волна пробежала по нёбу. Это было невероятно уютно! Я не мог поверить, что перец может быть настолько дружелюбным и домашним.
За теплом развернулась древесина. Сухая… С чётким отпечатком времени.
Следом из-под неё показалась землистость с нотками мокрой коры и горечи. Но горечь была не злая. Она усиливала вкус и придавала вес всему остальному блюду.
И уже в самом финале, когда я думал, что всё закончилось — появилась она. Тонкая, почти невозможная нота цитрусовой корки! Такая светлая… Почти сладкая, словно в самом низу аккорда, кто-то держал одну высокую струну.
И это всё был только бульон!
Теперь я хотел попробовать с рисом.
И вот здесь случилось то, что я так долго ждал…
Рис успел впитать бульона ровно настолько, чтобы стать мягким сверху и остаться упругим внутри. Он лопался на зубах короткими сухими щелчками! Подрумяненная оболочка отдавала костром, дымком и сентябрьским двором.
Кусочки перца среднего размера, насыпанные на рис перед заливкой, не растворились в бульоне. Они попадались мелкими живыми искрами, и каждая вспыхивала отдельно. Коротко и весело! Будто кто-то щёлкал пальцами у меня в голове.
Потом дошёл огурец.
Мелко нарубленный, почти до состояния пюре, он ударил уксусно-солёным взрывом, и рот, который начал было привыкать и расслабляться, наконец-то, проснулся. За кислотой пошёл чеснок — яркий и насыщенный, прямиком из банки. За ним — укроп. Тот самый — зонтичный и дурацкий, из-за которого Настюша вспомнила детство и едва не всплакнула.
И следом — сало.