Страница 5 из 84
Арсений наклонился к столу, опираясь на костяшки пальцев.
- Мой брат умер не от тела. Балерину принесли ваши руки. Мою дочь оперировали пять часов. Она до сих пор не может согнуть пальцы и просыпается, потому что ей кажется, будто в детской снова играет музыка. Не смейте прятаться за словами.
Я не отвела глаз. За его сдержанностью стояли не титул и привычка командовать. Там были шесть недель, в которые ребёнку меняли повязки, а взрослый мужчина каждый раз искал виноватого, чтобы не искать ошибку в себе.
Сочувствие не отменяло фактов. Его боль не давала ему права назначить мне вину, но делала понятным каждый холодный вопрос.
- Я не прячусь, - сказала я. - Эвлалия могла начертить механизм. Могла сделать тайник. Могла даже знать, что кто-то хочет использовать взрыватель. Я этого не исключаю. Но в снегиря устройство поставили после сборки корпуса. Это можно проверить.
Корнев придвинул птицу.
- Показывайте.
Я сняла грудную пластину и показала разные швы припоя. Музыкальный блок собирали чисто, а стойку взрывателя поставили позднее: край меха был подрезан, металл не зачищен. Корнев заметил, что грубую работу могли оставить намеренно. Тогда я перешла к винтам.
Я разложила четыре крепления по порядку. Три имели одинаковые тупые вершины, четвёртый был острее и темнее.
- Исходные винты нарезаны плашкой с мелким шагом. Поздний не подходит к резьбе корпуса. Его вогнали силой, сорвали первые витки и смяли шлиц. Человек, который собирал птицу, не стал бы портить собственную работу так, если у него есть время открыть корпус правильно.
Арсений провёл ногтем по резьбе.
- На моей мануфактуре используют оба стандарта. Старый дюймовый для игрушечных заказов, метрический для новых реле.
- Значит, чужой винт можно сравнить с вашими партиями.
- Можно, - согласился он. - Но мастерская Ратниковой получала наши детали.
Каждый ответ возвращал нас к исходной точке. Эвлалия могла изготовить корпус и передать его сообщнику. Могла сама установить устройство позднее. Второй взрыватель доказывал лишь, что преступление продолжалось после её ареста.
- Свидетель, который видел замену пластины, кто он? - спросила я.
- Лакей, подававший игрушки, - ответил Корнев. - После суда исчез. Мы ищем.
- Очень своевременно.
- Намёк понятен. Не торопитесь считать следствие сборищем дураков.
- Я так не считаю. Дураки не стали бы сейчас сидеть со мной. Они уже погрузили бы фургон в поезд.
Корнев задержал взгляд на моих губах, потом неожиданно усмехнулся.
За дверью послышались быстрые шаги. Вошёл жандарм и передал следователю свёрток. Корнев распорядился поставить на стол чай и хлеб.
- Она арестантка, а не гостья, - заметил Арсений.
- Арестантка обедала когда?
Жандарм замялся.
- Вчера вечером, должно быть.
Мне дали чай и хлеб с сыром. Я ела медленно, хотя желудок требовал проглотить всё разом. Арсений к подносу не прикоснулся.
- Вы умеете работать с травмами кисти, - сказал он, когда я допила чай.
- Умела. Здесь у меня нет привычных материалов, оборудования и врачебной документации.
- Кость срослась. Хирург говорит, что дальнейшее зависит от воли Милолики.
- Это удобная фраза для врача, который не знает, что делать дальше.
Он резко выпрямился.
- Марк Вельский спас ей руку от ампутации.
- Тогда он сделал огромную часть работы. И всё равно может не знать реабилитацию. Это разные задачи.
- Вы даже не видели ребёнка.
- Поэтому и не обещаю результата.
В кабинете стало теснее, хотя никто не приблизился.
- Месяц, - сказал Арсений. - Вы проведёте месяц в моём доме. Под охраной. Осмотрите Милолику, изготовите всё необходимое и выясните, кто переделал птицу. Если подтвердится, что вы не причастны ко второму устройству, я добьюсь пересмотра приговора.
- А если рука не восстановится за месяц?
- Тогда...
- Нет. Сначала услышьте. Нерв не знает ваших сроков. Сухожилие не уважает титулы. За месяц можно оценить состояние, подобрать фиксацию, начать возвращать движение. Нельзя заранее назначить день исцеления.
Он молчал.
Я отодвинула пустую кружку.
- Мне нужны условия. Осмотр только с врачом. Я прекращаю занятие, если вижу опасную боль или отёк, даже если вы требуете продолжать. Девочка имеет право отказаться. Мне нужен доступ к инструментам и материалам под вашим надзором. Все изменения мы записываем, чтобы не спорить по памяти.
- Вы торгуетесь за возможность избежать каторги.
- Я торгуюсь за то, чтобы ваша дочь не стала ценой моей отсрочки.
Корнев перестал листать бумаги.
Арсений прошёл к окну. На платформе грузчики откатывали ящики с игрушками в отдельный пакгауз. Движения князя оставались спокойными, но пальцы на подоконнике легли рядом, точно винты, рассортированные по размеру.
- Врач присутствует при осмотре, - сказал он. - Инструменты выдаются по описи. Занятия прекращаются по медицинской причине, а не по вашему капризу. Милолика вправе отказаться.
- И никто не заставляет её общаться со мной вне занятий.
- Согласен.
- Мне нужны бумаги Эвлалии и доступ к обломкам балерины.
- После первого осмотра.
- До него. Я хочу понимать, что именно ранило ребёнка.
Он повернулся.
- Вы получите обломки завтра. В моём доме. Из дома не выходите без сопровождения. С прислугой не остаётесь наедине. Любой инструмент возвращаете после работы.
- А если я замечу ещё одно устройство?
- Сначала говорите мне.
- Если рядом ребёнок и остаются секунды, сначала действую.
В его глазах снова появился тот холод, который я видела у пакгауза.
- Одно действие, которое вы сочтёте полезным, а я опасным, вернёт вас в тюремный фургон.
- Тогда постарайтесь отличать опасность от неповиновения.
Корнев кашлянул, скрывая то ли смешок, то ли неудовольствие.
Арсений протянул руку.
Не для рукопожатия. Для формального подтверждения он указал на лист протокола. Корнев записал условия, дал нам прочитать и подвинул перо.
Я подписалась именем Эвлалии Ратниковой. Рука вывела буквы легко, почти красиво.
Рядом князь поставил короткую подпись: «А. Дымарский».
Наша первая договорённость выглядела как контракт между человеком, который мог вернуть меня в кандалы, и женщиной, которой предстояло войти в дом погибшего. Любовной ноты в этом не нашёл бы даже очень старательный музыкант.
Корнев запечатал протокол. Жандарм уже открыл дверь, когда следователь остановил нас.