Страница 36 из 84
Я поправила валик под её предплечьем.
- Тогда мы научим руку работать иначе. Рука существует не для того, чтобы быть похожей на вчерашнюю. Она существует, чтобы помогать тебе жить сегодня.
Мила задумалась.
- А твоя Эвлалия жила иначе?
Вопрос застал меня между движениями.
- Да.
- И ты учишь её руку жить сегодня?
- Пытаюсь.
Она кивнула, словно это было исчерпывающее объяснение двум женщинам в одном теле.
После ужина Арсений удвоил караул у лестницы и велел слугам не входить в западное крыло. Мне он приказал оставаться с Милой.
Именно приказал.
Я дождалась, пока он закончит, и сказала:
- Нет.
- Таисия.
- Я буду там, где смогу увидеть результат собственной затеи.
- У вас обе руки повреждены.
- Зато слух пока цел.
- Это не прогулка.
- А Мила не замок, которым можно запереть меня наверху.
Милолика, сидевшая на кровати, подняла глаза от книги.
- Я останусь с Ненилой и позову стражу, если услышу три удара, - сказала она. - Мы это уже решили.
Арсений медленно выдохнул.
- Вы обе однажды доведёте меня до полного согласия со всеми требованиями.
- Это и есть реабилитация, - сказала я. - Возвращение утраченных возможностей.
Он едва заметно усмехнулся.
В половине первого из западного крыла донёсся условный свист караульного.
Мы нашли синее бюро открытым.
Дверца не была взломана. Замок аккуратно отперли ключом. Внутренние ящики выдвинули и оставили пустыми. На сукне лежала деревянная втулка, изображавшая цилиндр.
Библиотеку и врачебный кабинет никто не тронул.
- Версия моей матери, - тихо сказал Арсений.
Я осмотрела замок. На латунной пластине не было царапин. Ключ хранился у старшего дворецкого, но днём его брали для описи вещей покойного князя. Любой слуга мог прижать ключ к воску, заказать копию или просто взять его на час.
- Это указывает на сообщение, а не на человека, - сказала я.
- Мать знала одна.
- Она могла сказать камеристке. Камеристка - лакею. Лакей - кучеру. А дом, как выяснилось, умеет слушать без ушей.
Арсений прикрыл дверцу бюро.
- Вы защищаете её?
- Я защищаю нас от удобного ответа.
Он провёл рукой по лицу.
Под глазами залегли тени. Домашний арест не позволял ему работать, но не мешал не спать. Мне захотелось коснуться его запястья, проверить хотя бы пульс. Я вовремя вспомнила, что обе мои ладони сейчас годились лишь для очень символической нежности.
Вместо этого я опустилась на колени перед бюро и посмотрела под него.
На ковре виднелась полоска пыли. Мебель недавно сдвигали.
- Помогите приподнять край.
Арсений отогнул ковёр. Под ним оказался узкий латунный желоб, закрытый деревянной планкой. Внутри лежала труба толщиной с палец. Она уходила к стене, затем вниз.
- Внутренняя связь, - сказал он. - Такие ставили при деде.
- Куда ведёт?
Мы шли вдоль стены, простукивая панели костяшкой пальца. Труба миновала спальню Феликса, повернула за старой картиной и закончилась в пустой гардеробной рядом с парадной гостиной.
В гардеробной пахло пылью, лавандой и мышами. За рядом пустых шкафов обнаружился раструб. Другой его конец проходил к решётке под карнизом гостиной.
Ненилу разбудили без шума. Увидев трубу, она побледнела.
- Я знала про переговорные ходы, - призналась она. - Когда князь Феликс был мальчиком, он переговаривался через них с детской. Но после пожара трубы велели снять.
- Кто велел? - спросил Арсений.
- Княгиня Руфина. Она говорила, что слуги слишком много слышат.
- И вы решили, что их сняли?
- Я видела, как вынесли два отрезка. Простите, князь. Я не подумала...
- В этом доме слишком многие не думают о старых трубах, - сказала я. - Поэтому они и служат дольше новых людей.
Мы не стали вырывать раструб. Арсений отпустил Ненилу и погасил лампу.
- Если тот, кто открыл бюро, вернётся слушать, он придёт сюда, - сказал он.
- Или уже знает другой конец.
- Гостиная используется для деловых встреч. Завтра Вячеслав должен забрать бумаги по складам.
- Всеслав.
- Я знаю, как зовут моего двоюродного брата.
- Вы сказали Вячеслав.
Он посмотрел на меня в темноте.
- Значит, я устал сильнее, чем думал.
Мы устроились в гардеробной до рассвета. Час оказался длиннее некоторых лет моей прежней жизни.
Сидеть пришлось на узкой скамье между шкафом и стеной. Колено Арсения касалось моего платья. Если я отодвигалась, левое плечо упиралось в деревянную дверцу. От неё пахло старым воском.
Сначала мы слушали дом: шаги караула, треск печи, далёкий кашель. Потом в гостиной открылась дверь.
- Бумаги готовы, - произнёс голос Всеслава.
Человек, ответивший ему, говорил тихо. Слова проходили по трубе с металлическим привкусом.
- ...слишком рано. После выстрела все вагоны считают.
- Не все, - сказал Всеслав. - Последний вагон числится пустым.
- Старуха не согласится.
- Её согласие потребуется позже.
Я почувствовала, как Арсений напрягся. Его рука легла на край скамьи рядом с моей юбкой.
- А кукольница? - спросил неизвестный.
- До слушания она никуда не денется. Потом её подпись сделает остальное.
- Ратникова что-то вспомнила.
- Ратникова слишком много придумала. Это разные вещи.
Стул в гостиной скрипнул.
- Последний вагон уходит когда?
- Как только я подпишу уничтожение списанного лома. Ночью со среды на четверг.
- Через северную ветку?
Вместо ответа Всеслав постучал чем-то по столу. Два коротких удара, один длинный.
Неизвестный поднялся.
- Если Дымарский заговорит про рабочего, вагон не дойдёт.
Шаги удалились. Мы не видели лица второго человека. Труба передавала голос, но глотала направление и возраст.
Арсений наклонился к самому моему уху.
- Уходим через пять минут.
Его дыхание коснулось виска. В тесноте это было почти прикосновением, хотя ни один из нас не двигался. Я слышала, как он дышит. Ровно, слишком ровно. Моя правая рука лежала на колене в ортезе, левая была прижата к груди, и всё равно мне казалось, будто между нами не осталось ни одного безопасного места.
- Вы знали про рабочего? - шепнула я.
Он не ответил.
В гостиной закрылась дверь.
Тишина стала плотнее. Я повернула голову и почти коснулась его губ. Даже в темноте увидела, как он смотрит на меня.
Не на повязки. Не на ортез. Не на улику.
На меня.