Страница 29 из 76
— Я и есть Ерофей Харитонович, а вот этот, — он ткнул в меня пальцем, — Степан. Чего же от нас надобно?
— Идите за нами. Вам все объяснят, — развернувшись, он вышел первым, остальные городовые остались стоять, в напряжении глядя на нас.
Ерофей потоптался в нерешительности, затем снял с крючка свой кафтан и вышел на улицу. За ним вышли двое городовых, встав с двух сторон. Еще двое ожидали меня.
— Сема, если я не вернусь, отведи Алевтину к Полине Базаровой, — быстро проговорил я, обращаясь к перепуганному юноше. — Она за ней присмотрит. Накопленные деньги в сундуке лежат, на самом дне в портянки завернуты. Забери себе, а то в дом может кто-то забраться. И про Грома с лошадьми не забудь. Если отец согласится, переведи их в свой двор. Если нет, пусть пока здесь поживут. Заплати за дом на месяц вперед. А если меня осудят, то…
— Пошевеливайся! — один из городовых грубо толкнул меня в плечо.
— Если осудят, все себе забери. Я только тебе доверяю, — скороговоркой проговорил я, похлопал его по плечу и двинулся к двери.
Уже спускаясь с крыльца, услышал, как зарыдала Алевтина. От жалости к бедной сироте у меня сжалось сердце. Ничего, Полина ее не оставит. По крайней мере, я на это очень надеюсь.
Нас посадили в повозку, и на этот раз пристегнули к цепям, что были прибиты к стенам. Повозка была другая, еще хуже той, в которой мне довелось в прошлый раз покататься. Внутри стоял такой тяжелый запах, что я невольно задержал дыхание. Похоже, совсем недавно в ней перевозили вонючих бродяг или… трупы?
Ерофей был бледен и напуган. Он пытался выяснить, по какой причине нас задержали, но городовые хранили молчание.
Ехать пришлось недолго, не больше пятнадцати минут, но на жестком сиденье с пристегнутыми к цепям руками и зловонным запахом, царившим в повозке, мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем мы остановились.
Дверь повозки открыли снаружи, и двое городовых, сняв с нас цепи, вывели на улицу. Я глубоко вдохнул чистый воздух, наполненный ароматами весенних цветов и зелени, и, прищурившись, осмотрелся.
Мы находились перед солидным двухэтажным каменным зданием, на двери которого висела вывеска «Городская управа». Здесь все говорило о строгости и властности: большие арочные окна, высокие колонны, массивные двустворчатые двери, фасады выкрашены в темно-серый цвет. Здание было закрыто высокой оградой из частокола железных прутьев, неподалеку выстроены в ряд повозки с лошадьми. Рядом сновали городовые: кто-то только приехал, кто-то собирался выезжать.
На нас не обратили никакого внимания, когда мы в сопровождении строгих служивых двинулись к дверям.
Перешагнув через высокий деревянный порог, я ощутил прохладу каменного здания, а также запах старого дерева и сырости. Когда тяжелые двери закрылись за спиной, городской шум стих, и я словно очутился в подземелье своей крепости. Там, где мы держали врагов, пытавшихся пересечь границу.
Передо мной раскинулся холл с деревянными скамьями и столами вдоль стен. Слева широкая каменная лестница вела на второй этаж, а справа находился длинный коридор со множеством дверей.
— Идите вперед! — велел старший, и нас с Ерофеем тычками направили в сторону коридора.
— Ой, ой, разве можно пожилого человека так обижать? — пожаловался Ерофей, когда получил по плечу твердой рукояткой плети, так как не торопился выполнять приказ, а пытался разговорить молодого городового, который шел рядом с ним.
— Заткнись! — прикрикнул на него молодой и еще раз замахнулся.
Ерофей весь сжался и торопливо пошел рядом со мной.
— Бери всю вину на себя, — шепнул он мне. — Тебе все равно ничего не сделают. Ты несовершеннолетний и сирота к тому же.
— Какую вину? — спросил я.
— Любую. Все бери на себя. Ты же понимаешь, что без меня туго придется. В приют отправят или другого опекуна поставят. Уж лучше я, чем чужой человек.
Я хотел с ним поспорить, что чужой человек может оказаться в разы лучше, но не стал устраивать здесь разборки. Надо сначала выяснить, зачем нас сюда притащили. Если все дело в статье из газеты — это одно. А если в болезни городничего — совсем другое.
Нас привели к камере с железной дверью и, не говоря ни слова, запихнули внутрь. Кроме нас там сидели еще трое мужчин. Двое выглядели вполне прилично: чистые, ухоженные, в начищенных сапогах. Третий же лыка не вязал, но с каждым пытался поговорить.
— Вы кто такие, а? — прищурившись, посмотрел он на нас.
— Тебе какая разница? — нахмурил брови Ерофей и опустился на скамью у двери.
— А нет никакой разницы, — отмахнулся он, силясь рассмотреть нас пьяными глазами. — Я говорю вам — никого не боюсь! Поняли? Ни-ко-го! Я сам себе хозяин. Что хочу, то и ворочу.
Шатаясь, он подошел ко мне и ткнул пальцем в грудь:
— А ты-то кто таков будешь? Лицо мне твое знакомо.
— Вам нужно отоспаться и прийти в себя, — спокойно сказал я, чувствуя от него вонь многодневного перегара и немытого тела.
Глаза невольно сами перестроились, и я увидел сущность в голове мужчины. Она выглядела как червь бледно-желтого цвета, от которого расходилась такого же цвета аура.
— Ты чего на меня так пялишься, а? — недовольно нахмурился он и снова ткнул пальцем мне в грудь. — Не уважаешь? А?
Затем он развернулся и обратился к двум другим сидельцам.
— Этот молокосос меня не уважает. Как вам такое, а? Я ведь ему ничегошеньки не сделал, а он уже так пялится на меня, будто я ему денег должен, — тут он снова повернулся ко мне. — А может, тебе по шее дать, а? По шее хочешь получить, сопляк?
— Нет, не хочу, — спокойным голосом ответил я, нисколько не опасаясь забулдыги. — А вот вы бы лучше завязывали со спиртным, а то худо будет. Вы питаете сущность, что живет в вашей голове. Если сами не сможете ее одолеть, найдите меня… Конечно, если меня выпустят на свободу.
Мужчина затих, прислушиваясь к моим словам, и даже будто немного протрезвел.
— А кто ты таков-то?
— Знахарь Степан Устинов.
Пьяница хотел еще что-то сказать, но тут дверь со скрипом открылась, и на пороге появился тот старший с высоким головным убором.
— Устинов, за мной, — сухо проговорил он.
Ерофей бросил на меня испуганный взгляд и шепнул:
— Бери все на себя.
Я ничего ему не ответил и вышел из камеры. В сопровождении еще одного городового мы вернулись в холл и начали подниматься на второй этаж.
— Веди себя прилично. Пока не спросят, рот не открывай. Если велено сесть — садишься. Если велено молчать — рот закроешь и ждешь, пока разрешат открыть.