Страница 17 из 35
9. Капитанская правда
Борис Сергеевич не верил в судьбу. Он верил в навигационные карты, в прогноз погоды, в надёжность дизелей и в то, что если экипаж не выспался перед вахтой — жди беды. Судьба была слишком расплывчатым понятием для человека, который двадцать лет водил теплоходы по Енисею.
Но ту девушку он заметил сразу. Она стояла у посадочного трапа с красным чемоданом — растерянная, сжавшаяся, словно желая исчезнуть. Одна среди толпы пассажиров, которые обнимались, смеялись и махали провожающим. А она просто замерла и смотрела на реку. Борис не знал её имени, вообще ничего о ней не знал, но почему-то весь день ловил себя на мысли, что хочет увидеть её снова.
Вечером он зашёл в ресторан проверить, как идёт ужин. Обычная рутина: директор ресторана жаловался на нового шеф-повара, официанты носились с подносами, пассажиры занимали столики. Он уже собрался уходить, когда двери распахнулись и вошла она. В джинсах и тёмно-синем свитере. Среди нарядных, звенящих украшениями женщин она выглядела как человек, который не привык наряжаться. Или которому было всё равно. Или который пришел сюда точно не для того, чтобы крутить романы.
Капитан почему-то подумал: «Она не такая, как все». А в следующую секунду девушка сделала шаг вперёд — и споткнулась. Борис стоял к ней спиной и самого момента падения не видел. До его слуха долетел лишь хрустальный звон, а затем затылок и воротник кителя обдало липким холодом. Его облили. Шампанским. Полусладким. «Абрау-Дюрсо», как она позже соизволила уточнить.
Он медленно обернулся. Виновница застыла перед ним — пунцовая, растерянная, с пустыми руками — и смотрела так, будто хотела провалиться сквозь палубу.
— Вы капаете, — сказала она.
Борис не рассердился. Он вообще редко выходил из себя — суровая работа закалила характер. Но тут им овладело совсем другое чувство: удивление пополам с восхищением. Она не заплакала, не поддалась панике, не начала лепетать оправдания. Она просто констатировала факт: «Вы капаете». С таким видом, будто он сам виноват, что подставил шею под её траекторию. И Борису вдруг отчаянно захотелось услышать, что эта стихийная девчонка скажет дальше.
— Вы всегда так радикально знакомитесь с мужчинами? — спросил он.
— Только с капитанами, — ответила она.
И посмотрела прямо в глаза — дерзко, с вызовом. Тогда Борис совершил то, чего сам от себя никак не ожидал:
— Завтра в девятнадцать ноль-ноль. Вы придёте на ужин. В счёт извинений.
Он и сам не знал, зачем это сказал. Может быть, потому что она оказалась единственной, кто за весь день не лебезил перед его должностью. Может быть, потому что в её зрачках горел тот самый отчаянный, живой огонь, который он не видел в людях уже много лет. А может быть, потому что она была чертовски красивой. По-настоящему, без косметической штукатурки.
Той ночью Борис долго не мог уснуть. Он лежал на узкой койке в своей каюте, слушал мерный гул главного двигателя и думал о ней. Она ведь приняла вызов. Сказала: «В семь. Я приду». И напоследок деловито поинтересовалась, какой дресс-код предпочтительнее: парадное или водолазное, чтобы ненароком не утонуть в супе. Юморила. Вместо того чтобы падать в обморок от смущения, она отстреливалась шутками. Борис невольно улыбнулся в темноту, но тут же одёрнул себя. Рулевой, отставить лирику. Он капитан, ему сорок три года. За плечами — тяжёлый развод, взрослая, абсолютно чужая дочь в Питере и двадцать лет автономной навигации. Не по рангу ему расплываться в улыбках из-за неосторожной пассажирки. Но дурацкая улыбка не исчезала.
На следующий вечер они ужинали на палубе. Он распорядился накрыть столик у самого леера, велел зажечь свечи и раздобыть букет простых полевых цветов — ромашек и васильков. Она пришла в белой блузке, с распущенными, пахнущими ветром волосами. И с ходу пошла на таран:
— Я не знаю вашего имени, — выпалила она вместо приветствия. — Вчера вы не представились, а я постеснялась спросить. Или побоялась. Потому что вы такой… ну, знаете. Суровый.
— Борис, — просто сказал он. — Меня зовут Борис.
— Валерия. Но лучше Лера.
— Лера, — повторил он.
И внутри щёлкнул тумблер: это имя он теперь будет вспоминать часто. Вслух, про себя, стоя на вахте в ночном тумане, пока теплоход режет тёмную гладь реки, а он держит руки на штурвале и думает о ней.
В тот вечер она умудрилась опрокинуть солонку, пролить воду и рассмеяться так заливисто, что пассажиры за соседними столиками обернулись. А потом, посерьёзнев, спросила:
— Ты всегда такой непробиваемый?
— Всегда, — подтвердил он. Но про себя подумала, что рядом с ней, кажется, начал терять квалификацию.
Она хотела что-то добавить, но стушевалась и густо покраснела.
— Спасибо за вечер, — тихо поблагодарила она в финале.
— Спасибо, что обошлось без мокрых эксцессов, — ответил он. — По крайней мере, сегодня.
Она чисто рассмеялась. Капитан зашагал к мостику, но на трапе обернулся. Она стояла у дверей каюты и провожала его взглядом. Борис понимал: этот рейс перестаёт быть томным.
Утром он без колебаний отменил своё участие в пассажирской экскурсии.
— Передай группе, что капитан временно на больничном, — бросил он старпому в рубке.
— Борис Сергеевич, помилуйте, у вас здоровье как у атомного ледокола, — вытаращился тот.
— Выполнять, Петрович. Заболел.
Ему не нужна была толпа туристов. Он хотел показать судно ей одной, без свидетелей, ведь другого легального повода увидеть её до вечера просто не существовало. Она опоздала ровно на семь минут. Борис ждал у центрального пролёта палубы, методично поглядывая на командирские часы.
— Там была… авария, — запыхавшись, заявила Лера, выскочив навстречу. — Горничная с тележкой чистого белья перекрыла весь коридор. Пришлось идти на таран.
Он не поверил. Более глупого объяснения опоздания и придумать нельзя. Но сделал вид, что верит. Потому что в этот момент у неё так сильно покраснели уши, что он не мог на неё злиться.