Сквозь стужу

— Так оно и есть. Проблема в том, что документооборот ведется на русском языке, а школа в Оймяконе только якутская. Разумеется, там преподают и русский язык, но попробуй кого заставь писать на нем. Все сразу напрочь буквы забывают. Честно говоря, это просто никому не нужно. За один сезон в оленьем стаде, якут зарабатывает столько, сколько я получаю года за два на своей должности. Вот и вся причина.

Ночевал я сегодня в доме мужика. В отдельной комнате, с отдельным входом. Может мужчина опасался меня в какой-то степени, и был бы прав, все-таки своим меня назвать нельзя, и кто его знает, что у меня на уме. Но причина была названа немного другая. Вообще-то от меня заметно попахивало, все же помыться в походе мне удалось всего однажды, а топить баню сегодня, было уже поздновато. Вот и поселили меня отдельно от хозяев, пообещав, что уже завтра, я смогу привести себя в порядок, а дальше будет видно, что делать. Поел я тоже от души. Разве что, хозяин поинтересовался долго ли я голодаю. В ответ я показал ему банку тунца, извлеченную из рюкзака. И увидев, как загорелись его глаза, передал ее ему.

— Откуда такая прелесть? — тут же спросил он.

Ну я и рассказал, о найденном истребителе, о том, что похоронил пилота, а консервы лежали в его самолете. То есть по дате выпуска им уже далеко за десять лет, но по местной погоде, они еще столько же без вреда пролежат. Николай Васильевич, тут же спросил, смогу ли я показать место на карте.

— Вряд ли, — ответил я. — Была бы у меня хоть какая-то карта, я бы отметил то место, а так, я честно говоря и на поселок-то вышел совершенно случайно. Единственно что я могу уверенно указать, так это номер «234692» указанный на хвосте Аэрокобры.

— Ну хоть что-то. — Согласился со мною мужчина.

Уже на следующий день, после того, как я привел себя в порядок, меня пригласили в столу в доме Николая Васильевича, и каким же было мое удивление, когда я увидел в доме, самое настоящее пианино.

— Откуда такая роскошь?

(Хомус)

Удивленно воскликнул я. Оказалось, что лет пять назад, кто-то из представителей местной власти, решил, что музыкальные школы в крупных якутских селах, будут как нельзя к месту. Нет, чтобы построить там больницу, библиотеку, детский сад или что-то еще, решили, что музыка это первое, о чем мечтает якутский оленевод. Ну и тут же в Оймяконе появился музыкальный класс при местной начальной школе. Но дело в том, что местные народы признают только Хомус — язычковый инструмент, который закладывают в рот и с помощью своей глотки издают разные звуки, и Бубен. Все остальные инструменты, им просто неинтересны. В итоге, после того, как пианино никому не нужным, простояло там два года, я по просьбе жены выкупил его и перевез сюда. Правда, пришлось еще тратиться на настройку. А единственный настройщик, до которого я смог дотянуться живет в Якутске. Одним словом, пришлось везти его самолетом сюда, а после доставлять обратно. Зато в доме есть пианино, на котором иногда по настроению играет жена.

— Можно мне попробовать?

Попросил я, вот что-то очень захотелось прикоснуться к клавишам инструмента. В прошлой жизни в нашем доме стоял хороший рояль, на котором, довольно часто мы музицировали вместе с женой в четыре руки. Правда это было так давно, что я кажется даже начал забывать, как это звучит.

— Ну попробуй, — несколько скептически произнес Николай Васильевич, наверное, думая, что кроме собачьего вальса, или чижика, может наиграть выпускник детского дома.

Открыв крышку, я некоторое время сидел возле клавиш, размышляя о том, чтобы такого мне хотелось сыграть. Потом, я как будто исчез из этого мира, в моем сознании возник образ моей жены, моих детей, и мои руки сами опустились на клавиши, и в доме зазвучала вечная музыка. Пьеса-багатель «К Элизе» Людвига Ван Бетховена. Пальцы сами по себе бегали по клавишам пианино, а я, закрыв глаза, покачивался в такт мелодии находясь в это время невероятно далеко отсюда. В другом мире, рядом со своей семьей. В какой-то момент, мне показалось, что Ольга, моя супруга, услышала эти звуки и обернулась в мою сторону разыскивая взглядом меня, и пытаясь что-то сказать. Я увидел ее руки, ее привычку поправлять прядь волос за ухо, так отчетливо, что захотелось протянуть руку и коснуться ее плеча. Передо мною проходили образы моих родных, а сам я будто касался их своими руками, чувствовал их дыхание и их взгляды, через эту вечную мелодию. Они смотрели на меня, и в их глазах не было никакого упрека, только та бесконечная любовь, которая осталась в моей прошлой жизни.

Пьеса подошла к концу, и вместе с нею, растворились в небытие, образы моих любимых. Некоторое время я еще сидел с закрытыми глазами в тишине зала, и когда открыл их, увидел стоящую в дверном проеме Марию Федоровну, жену Николая Васильевича, по щекам которой текли слезы. У меня, тут же потребовали сыграть что-то еще, но я пока еще не отошел от исполненной пьесы, и отговорился тем, что это единственное, что я знаю. Мне конечно не поверили, но настаивать не стали. Хотя я заметил, что отношение ко мне сильно изменилось, и далеко не в худшую сторону.

После этого случая, я еще пару раз присаживался к фортепиано, и исполнял то, что всплывало в моей памяти. Чаще всего это происходило в присутствии Марии Федоровны. Однажды, даже не задумавшись о возможных последствиях этого, хотя, куда уж дальше, если пришлый беглец, бывший приютский сирота профессионально исполняет произведения, о которых наверняка не догадываются в том заведении, где по легенде я провел свое детство. И поэтому, когда под собственный аккомпанемент я спел песню: «Et si tu n’existais pas»,(«Если б не было табя») которую через двадцать лет споет Джо Дассен, вопросов оказалось куда больше, чем я мог дать ответов на них. А самое главное, я чувствовал, что Мария Федоровна прекрасно понимала тот французский, на котором я пою.