Черная банда - 2

8

41

После захвата Перуджи всем стало ясно, что у Папы Римского на руках козырный туз, и бунт из-за пошлин на соль резко пошел на убыль. Точнее, принял пассивную форму — отказ от соли. Она вредна для здоровья, так что правильно сделали. Заодно избавили меня от ненужных командировок. Мне хватает дел в Риме. Почувствовал себя чуть ли ни великим градостроителем. На полученные три тысячи дукатов начал возводить третий дом рядом с незаконченным вторым. Появилась мысль сделать целый квартал и назначить одного управляющего. Оставлю сыну стабильный источник дохода. К сельскому хозяйству он равнодушен. Пока у него в голове война. Надеюсь, с возрастом это пройдет. Чтобы поумнел быстрее, нанял ему хороших учителей.

Больше в этом году меня не беспокоили. Следующий тоже начался мирно. В середине июля закончили строительство второй пятиэтажки. Рабочие с нее перешли на третью и четвертую. Квартиры были сданы в аренду за неделю. Часть сняли строители. Не надо будет далеко ходить на работу. Остальные разобрали новые жители столицы. Несмотря на то, что больше засух не было, урожаи удавались средние, приток жителей из деревень и небольших городков в Рим только увеличивался. В столицу стекаются деньги со всей страны, а вслед за ними и те, кто хотел бы получать их, не сильно напрягаясь. У кого-то получалось.

В августе пошел слух, что правитель Священной Римской империи решил совершить еще один поход на мусульман в Африке. Якобы пираты достали его нападениями на Испанию и Апеннинский полуостров.Подозреваю, что дело было в лаврах великого полководца, победителя сарацин. Само собой, Папа Римский благословил этот поход. Более того, Папское государство пообещало оплатить наем пяти тысяч ландскнехтов, три из которых предложили набрать мне.

— Пикинеров мы найдем сами. Твое дело — аркебузиры и фальконеты, — сообщил мне Марчелло Чернини. — Мы переправим вас на лодках в Остию, когда прибудут испанские корабли. С этого дня и начнется отсчет кондотты. Вексель за первые два месяца будет сразу отправлен в банк Киджи. Окончательный расчет после возращения. Местом сбора император выбрал порт Пальма на южном берегу острова Мальорка. Это где-то между Испанией и Африкой.

Да, где-то там. Для сухопутного человека своего времени у него неплохие познания в географии.

Я кинул клич, что нужны пешие аркебузиры для похода на мусульман, и со всех сторон в Рим начали стекаться члены Черной банды и те, кто хотел бы влиться в ее ряды. Базой опять был монастырь севернее города. Заправлял там Георг Бирхалс, прибывший одним из первых. Как пожаловался мне, дела в Сиене идут у него плохо. Наемничество и трофеи — более надежный заработок. Местные предприниматели не дают развернуться, потому что чужак. Может, не врет, хотя я уверен, что дело еще и в отсутствии целеустремленности. Ему быстро надоедает однообразная, скучная работа. То ли дело война, полная неожиданностей и эмоций.

Набрать три тысячи я не успел потому, что в Остию прибыли испанские галеоны. Для нас наняли грузовые баржи, которые привезли товары в Рим, и сплавили вниз по течению. В Остии два дня заняла погрузка на корабли, стоявшие на рейде. Нас перевозили на катерах. Я попал на галеон «Санта Лючия» водоизмещением тонн семьсот. Этот тип кораблей — усовершенствованная каракка — появился лет десять назад. Баковую надстройку отодвинули к корме и сделали заметно ниже, добавив гальюн, выступающий вперед ниже уровня бака, и длинный форштевень с парусом-блиндом. Корпус удлинили, борта в верхней части завалили внутрь. Корма стала транцевой и с балконами, а надстройка на ней ниже и сужающаяся кверху. В итоге увеличилась остойчивость, снизились парусность корпуса и волновое сопротивление и, как следствие, повысилась скорость. Мачт было три: фок и грот с прямыми парусами и невысокая бизань с косым. Палуб тоже три. Главная была еще и артиллерийской. На ней стояла дюжина полукартаун калибром фунтов тридцать и в два раза больше фальконетов от трех до шести фунтов. Плюс в кормовой надстройке были три палубы с каютами для офицеров, в одну из которых на средней поместили меня.

В первый день я поднялся по вантам на марс грот-мачты, сильно удивив всех членов экипажа. Никто мне не помешал. Дурные традиции британского флота еще не нажиты. Когда спустился на главную палубу, меня подозвал капитан Диего Дельгадо — сорокашестилетний толстячок с черными комками волос в вывороченных, мясистых ноздрях, которые казались началом вытекших из носа густых усов и бороды.

— Синьор не первый раз путешествует по морю? — спросил он на корявом итальянском языке.

— Начинал охранником на ганзейской каракке и побыл немного учеником шкипера, а потом подался в ландскнехты, — ответил я на приличном испанском.

— Тогда понятно! — радостно произнес капитан, будто разрешил непостижимую задачу. — Для меня будет честью пригласить синьора на ужин!

— Не откажусь, особенно если угостишь вином из Малаги, — согласился я.

Там делают вина из подвяленного винограда, как и херес. Получаются очень ароматными и сладкими, порой приторными, но, если развести водой, самое то.

— Обязательно угощу! — еще радостней пообещал он.

Был постный день, а испанцы строго следят за этим, потому что за ними следит инквизиция. Нам подали асейтунас (оливки, фаршированные анчоусами), эскабече (сардины, замаринованные в остром соусе), сарсуэлу (суп из рыбы и морских моллюсков и молотого миндаля) и закончили паэльей де мориско (рис с креветками, кальмарами, чесноком, перцем и немного шафрана), которую подали в паэльеро — круглых бронзовых блюдах с тонким плоским дном, низким бортиком и двумя ручками. Любую паэлью готовят на малом огне, и, если кок толковый, снизу образуется сокарат — хрустящая золотистая карамелизированная корочка, настолько вкусная, что богачи едят только ее. Запивали белой малагой. Я велел слуге развести водой вино в моей бронзовой чаше, один к одному, и пил его не спеша, чем опять поразил капитана.

— Я был уверен, что германцы пьют вино неразбавленным и залпом! — воскликнул Диего Дельгадо, который, как я понял, говорить спокойно не умел.

— Ты прав, — подтвердил я, — но моя мама была венецианкой.

— От нее ты получил тягу к морю, а от отца — к войне, — сделал он вывод.

Знал бы он, что от отца-шахтера я получил тягу к подвалам и темноте, а от матери-учительницы — к нравоучениям.