Страница 61 из 84
Глава 18
Меня снова разбудил Василий. В голове сразу промелькнула мысль: «Опять?» Но денщик выглядел озабоченным, даже встревоженным.
— Ваше высокоблагородие, к вам батюшка пожаловал, — сказал он, помогая мне приподняться на подушках. — Отец Николай.
Я удивился. Священник? Зачем? В моём времени я не был особо религиозным человеком — свечку в церкви поставить, дай Бог, раз в два года. А тут — батюшка, да ещё и с визитом.
— Зачем? — спросил я хриплым, нарочито больным голосом.
— Батюшка, ваше высокоблагородие, нередко посещал вас, — ответил Василий, отводя взгляд. — Даже когда вы лежали без памяти, он часами беседовал. Молился у вашей постели, читал псалмы. Говорил, что душа нуждается в слове Божием, даже если тело спит.
Задумался. Часами беседовал с бездвижным телом? Молился? Читал псалмы? Это было неожиданно. И, пожалуй, трогательно.
— Ладно, — сказал я. — Зови. Выслушаю.
Василий немного помялся, потом добавил:
— Ваше высокоблагородие, как бы хорошо было пожертвовать на церковь. Батюшка храм ремонтирует, деньги нужны.
В мешке, который Василий принёс от бывшего управляющего, лежало серебро. Пожертвование на церковь — дело богоугодное, да и отца Николая расположить к себе не помешает.
— Когда будет уходить, — сказал я, — передай ему пятьдесят рублей серебром.
Василий довольно кивнул и вышел.
Через минуту дверь спальни отворилась, и в комнату вошёл священник. Ожидал увидеть сухого, сгорбленного старика с постным лицом — но ошибся.
Отец Николай был высок, широк в плечах, без капли намёка на лишний вес. Окладистая борода, тронутая благородной сединой, спадала на грудь. На груди — массивный крест. Двигался он бесшумно, но уверенно, как человек, привыкший к повиновению и уважению.
— Мир дому сему, — произнёс он негромко, перекрестившись на икону в углу.
— Здравствуйте, батюшка, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал слабо и болезненно.
Отец Николай сел на стул, который Василий поставил у кровати, и внимательно посмотрел на меня. В его глазах не было осуждения или притворства — только живое, искреннее участие.
— Как здоровье ваше, Михаил Андреевич? — спросил он, чуть наклонив голову.
— Ничего, батюшка, — ответил я. — Потихоньку.
— Потихоньку — это хорошо, — кивнул он. — Здоровье телесное от душевного зависит. А как душа ваша, Михаил Андреевич? О чём думаете? О Боге думаете? Имя Его прославляете? Обращаетесь ли в мыслях к Господу, читаете ли молитвы?
Я молчал, глядя в потолок. Потом кивнул — медленно, тяжело, изображая, что каждое движение давалось с трудом.
— Да, батюшка, — прошептал я. — Иногда.
Отец Николай вздохнул, помолчал, а потом начал говорить. Голос его был негромким, но внятным, каждое слово падало тяжело, как камень в воду.
— Многие ныне, Михаил Андреевич, живут так, словно Бога нет. Будто не будет ни Суда, ни воздаяния. Гонятся за богатством, за чинами, за славой — а душа их пуста, как высохший колодец. А ведь Господь сказал: «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?» Не в богатстве счастье, не в чинах, не в славе. Счастье — в чистоте душевной, в любви к ближнему, в вере в Бога. Вы, Михаил Андреевич, воин. Кровь проливали за Отечество, за веру православную. Вы видели смерть, видели страдания. Вы знаете, что земная жизнь — лишь миг. А вечность — она впереди. И что вы возьмёте с собой в вечность? Золото? Серебро? Чины? Нет. Только душу — чистую или замаранную. И никто не поможет вам, кроме вашей веры и ваших дел. Молитесь, Михаил Андреевич. Молитесь чаще. И Господь не оставит вас.
…Слова о спасении души ещё витали под потолком, когда отец Михаил, помедлив, продолжил. Взгляд его стал не столько отрешённым, сколько цепким — хозяйским, что ли.
— Сказано вам о душе, — заговорил он, чуть возвысив голос. — А ныне скажу о скорлупе земной, в которой той душе пребывать. О защите и бережливости.
Я замер.
— Помещик — глава, сие от Господа. Но спрос с главы строгий. Крестьянин — ваша сила, ваши руки, ваша опора. Если гнётом изведете крестьянина — кто пахать и сеять вам станет? Кто оброк платить будет, коли нищ и хвор? Зря, без вины виноватого, наказывать — не гнев праведный, а гордыня и разорение. Не допускаю такого. Поберегите мужика, яко коня доброго, яко пса верного. Ибо истощив его, сами оскудеете.
Он перевёл дух и закончил, чеканя каждое слово:
— И последнее. Отбирать последнее у крестьянина — рубить сук, на котором сам сидишь. Хлеб у него отымешь — украдешь завтрашний день свой. Не отбирайте. Думайте о завтрашнем дне не токмо для своего живота, но и для тех, кто под рукой вашей ходит.
Слушал, стараясь сохранять на лице выражение болезненной покорности. Кивал время от времени, иногда бормотал «да», «конечно», «понимаю». Но внутри — внутри я был далёк от этих мыслей. У меня были другие заботы: картофель, паровые двигатели, кредитные жетоны, трактор. Но отцу Николаю об этом знать не следовало.
— Вы сегодня выглядите лучше, — заметил батюшка, вставая. — Чем в прошлые мои посещения. Лицо не такое бледное, взгляд осмысленный. Господь милостив. Я буду молиться за ваше здравие.
— Спасибо, батюшка, — прошептал я.
Он перекрестил меня широким, размашистым крестом, благословил и вышел. Василий проводил его до дверей.
Вернулся денщик быстро, с довольным лицом.
— Принял батюшка пожертвование, ваше высокоблагородие, — доложил он. — Поблагодарил. Сказал, дело богоугодное.
— Хорошо, — выдохнул я, расслабляясь. — Всё прошло неплохо. Вроде не спалился.
Василий не спешил уходить.
— Управляющий, ваше высокоблагородие, — сказал он осторожно, — ждёт аудиенции. На улице уже с утра.
Я вздохнул.
— Готовьте коляску. Поедем в новый сарай. Надо показать управляющему товар лицом.
Василий поклонился и вышел. Через несколько минут меня уже сажали в коляску. Ивашка и Василий спустили меня по лестнице, выкатили из дома. У крыльца нас ждал Ануфрий Степанович — он низко поклонился, вежливо поздоровался.
— Здравствуйте, ваше высокоблагородие, господин полковник.
— Здравствуйте, — ответил я, кивнув.
Василий отпустил Ивашку — земля окончательно подсохла, и коляска катилась свободно. Мы двинулись к сараю. Василий открыл ворота, закатил меня внутрь.
Сарай был почти полон. Мешки с зерном стояли ровными рядами у правой стены. Слева — коробки с инструментами, лопатами, топорами, пилами.
Я начал показывать управляющему: