Страница 60 из 84
Василий, как обычно, сидел на табурете, смотрел мультфильм на смартфоне.
Закончив с обедом, откинулся на подушки.
— Василий, — сказал я, — убирай. Подремлю.
Он оторвался от экрана, взял столик, забрал посуду. Телефон положил на кровать рядом со мной.
— Отдыхайте, ваше высокоблагородие, — сказал он и вышел, притворив дверь.
Закрыл глаза. Плечо ныло, но это была хорошая боль — напоминание об удачной охоте. Я перебирал в памяти события утра: вспышка, грохот, утки, падающие в воду. И улыбался.
— Недурно для первого раза, — прошептал я сам себе и провалился в сон.
Василий вошёл на кухню. Фёкла Игнатьевна приняла посуду, покряхтела, убрала для мытья.
Василий молча направился к длинному столу в людской.
Ивашка уже сидел там, постукивая ложкой о столешницу. Увидел денщика — подался вперёд, глаза загорелись.
— Ну, Василь Лукич, — затараторил он, — говори! Как его высокоблагородие? Понравилась ли ему охота? Устал ли? Доволен ли?
Василий сел на лавку. Успел только рот открыть, как Фёкла Игнатьевна уже ставила на стол две глубокие плошки с дымящимся борщом — наваристым, красным, с кусками говядины и густой сметаной.
— Спасибо, Фёкла Игнатьевна, — сказал Василий, принимаясь за ложку.
— И вам спасибо, матушка, — подхватил Ивашка, но ложку брать не торопился — ждал ответа.
Василий хлебнул борща, крякнул. Глаза его затуманились — то ли от горячего пара, то ли от воспоминаний.
— Понравилась, — сказал он наконец. — Ещё как понравилась. И руки у его высокоблагородия сильные, и глаз верный. С первого выстрела — пять уток! Пять, Ивашка! Вот что значит полковник, вот что значит офицер.
Ивашка слушал, раскрыв рот. Потом сглотнул, склонил голову набок.
— А сам-то, Василь Лукич, — спросил он с хитрецой, — неужто не отметим, на сухую будем? Не промочить ли малость горло за удачную охоту?
Василий глянул на него строго, но потом смягчился. Немного помолчал, потом попросил:
— Фёкла Игнатьевна, подай-ка, матушка, бутыль.
Кухарка подошла, поставила на стол початую бутыль с мутноватой жидкостью. Василий налил Ивашке полную стопку, подумал и себе тоже.
— Ну, — сказал он, поднимая стопку, — за здоровье его высокоблагородия, господина полковника Михаила Андреевича! За его верный глаз и твёрдую руку!
Выпили. Закусили борщом. Ивашка крякнул, вытер губы рукавом, и язык у него развязался.
— А что, Василь Лукич, — спросил он, — на какую ещё охоту можно сходить? Что вы его высокоблагородию предложить думаете?
Василий задумался. Ложка его замерла на полпути ко рту. Он смотрел в окно, за которым уже начинала зеленеть листва, и думал — вслух, неспешно, с расстановкой:
— Весной, Ивашка, охота разная бывает. Тяга — самое первое дело, как вальдшнепы на закате летят. Стоишь на опушке, слушаешь, как они бормочут, а сам — ждёшь. Тут главное — выдержка. Потом — утиная охота, на перелётах. Мы сегодня как раз такую и пробовали. Ещё — гусиная, на зорях. У нас гуся бывает видимо-невидимо. А как лёд совсем сойдёт — так и на рыбу можно. Съездить на Мечу, острогой поколоть щуку или сонного сома…
Он отхлебнул ещё ложку борща, мечтательно закатил глаза.
— А ежели его высокоблагородие пожелает — можно и на кабана сходить. В лесах у нас кабан есть, зверь серьёзный, рогатину нужно брать, а то и ружьём. Только это уже не весной, а поближе к осени. А летом — на тетеревиных токах, глухарей слушать. Лучше песни нет, Ивашка, как глухарь на утренней заре поёт. Я, бывало, с отцом его покойным езживал — заслушаешься.
Ивашка слушал, кивал, согласно прихлёбывал борщ.
— Много дел будет, — подытожил Василий, вздыхая. — Много.
Он доел, вытер губы, отодвинул плошку. Ивашка тоже управился, благодарно кивнул кухарке, которая уже возилась у печи.
— Спасибо, Фёкла Игнатьевна, — сказал Василий, поднимаясь.
— Спасибо, матушка, — подхватил Ивашка. — Уважили.
Они перекрестились на икону в углу и вышли.