Страница 43 из 84
Глава 13
Проснулся рано. На экране телефона, который лежал под подушкой, время показывало семнадцать минут седьмого. За окном только‑только начинало светать — небо на востоке окрасилось в нежно‑розовый цвет, обещая солнечный день. В спальне было уже достаточно светло, чтобы разглядеть каждую трещинку на потолочной балке, каждый завиток резьбы на шкафу.
Воздух в спальне был свеж и чуть влажен, будто окна всю ночь оставались открытыми. Я потянулся, чувствуя, как мышцы ещё помнят вчерашнюю усталость, но голова уже ясная, полная планов.
Дверь скрипнула, и в спальню вошёл Василий. На этот раз без стука — видимо, услышал, что я проснулся. В руках он нёс столик с завтраком: тарелка дымящейся каши, фарфоровая чашка с лечебным взваром, кусочки свежего хлеба.
Василий поставил столик на кровати. Каша дымилась, источая приятный аромат. Взвар пах зверобоем и мятой, успокаивая и бодря одновременно. Хлеб был свежим, с хрустящей корочкой, и я невольно улыбнулся, отламывая кусок. Но аппетит всё равно не приходил — мысли уже были там, на стройке.
Но я заметил не еду. Взгляд Василия был красноречивее любых слов. Вопросительный, заискивающий, с надеждой. Я сразу понял, чего он хочет. Мультфильм. Вчерашнее чудо не отпускало его.
Усмехнулся, взял телефон, глянул на заряд. Семьдесят один процент. Хватит.
— Держи, — сказал я, протягивая ему аппарат. — Вторая серия. Смотри, пока я завтракаю.
Василий принял телефон, как святыню. Уселся на табурет, вытянув шею, и замер. Я взялся за ложку, но ел без аппетита — интересно было смотреть на него.
Картинка ожила. Для него это было не просто смешное представление. Это было чудо. Волшебство, которое оживает в руках.
Когда серия кончилась, Василий вздохнул, как после долгой молитвы. Протянул телефон, но рука его не спешила разжиматься.
— Хороша вещь, ваше высокоблагородие, — сказал он, с трудом отрывая взгляд от погасшего экрана. — Оченно хороша. Как же они там… живые? И не разбиваются, падаючи‑то?
— Волшебство, — ответил я загадочно.
— Да я, ваше высокоблагородие, — начал он, прижимая руку к груди, но я перебил:
— Иди, собирайся. На воздух пора.
Он собрал столик, вышел. Вскоре вернулся с коляской, помог мне перебраться. Я почувствовал, как его сильные руки подхватывают меня, и вдруг подумал: «А ведь я могу ходить. Сам.» Но тут же одёрнул себя. Контору не палим. Играем больного до упора. Чем меньше будут знать, тем спокойнее.
Меня спустили вниз и выкатили на террасу. Утреннее солнце уже грело вовсю, но в воздухе ещё чувствовалась свежесть, та особая весенняя бодрость, когда каждый вдох наполняет лёгкие чистотой и силой. Я огляделся и присвистнул.
Телеги с досками тянулись к стройке одна за другой. Три, четыре, пять — я сбился со счёта. Лошади, вчерашние клячи с выпирающими рёбрами, сегодня выглядели бодрее — видно, мужики отсыпали им овса перед работой, и животные, чувствуя сытость, шли веселее. Колёса скрипели по весенней грязи, возницы покрикивали на лошадей, покрикивали друг на друга, переругивались, но без злобы — с тем особым, рабочим азартом, когда дело спорится.
Повсюду слышались звуки работы: стук топоров, скрип досок, окрики мастеров. Кто‑то напевал под нос старинную песню, кто‑то перебрасывался шутками. Воздух наполнялся запахом свежеспиленного дерева и дёгтя — терпким, живым, настоящим.
А за телегами шли люди. Мужики — человек двадцать, не меньше. У кого топор за поясом, у кого пила на плече, у кого молоток в руке. Шли споро, с деловым видом, обгоняя телеги, перепрыгивая лужи. Заметил, что одеты они по‑разному: кто в добротном армяке, кто в залатанной рубахе, кто в овчинной безрукавке. Но лица у всех были сосредоточенные, серьёзные. Никто не шатался без дела, никто не курил в сторонке. Все знают, что делать, и делают.
Первый мужик, тот, что шёл впереди всех — плотный, коренастый, с окладистой русой бородой, — заметил меня. Остановился, снял шапку, низко поклонился.
— Здравия желаем, ваше высокоблагородие! — голос у него был густой, раскатистый, как у церковного дьякона.
За ним и все остальные замерли, поклонились, зашептали приветствия. Кто‑то снял шапку, кто‑то просто кивнул.
— А ну‑ка, доставьте меня туда. Посмотрю, как оно строится.
Василий переглянулся с Ивашкой, но спорить не стал. Меня подхватили и понесли — по грязи, по лужам, обходя телеги и штабеля досок, разложенные прямо на земле. Дорога к сараю была неблизкой, но руки у слуг были крепкие, несли они меня бережно, стараясь не трясти. Ивашка то и дело оскальзывался, чертыхался, но удерживал равновесие.
Сарай, который вчера был пустым местом — только земля, сегодня обретал форму. Стены уже стояли — обшитые свежим тёсом. Доски были подогнаны так плотно, что я не видел щелей. Настоящее плотницкое мастерство.
Один из плотников ловко подгонял доску, проверяя стык ногтем. Другой, сидя на корточках, смазывал шипы клеем, бормоча что‑то себе под нос. Третий, самый молодой, с любопытством поглядывал в мою сторону, но тут же возвращался к делу.
На крыше работали четверо. Я задрал голову, разглядывая. Они укладывали небольшие дощечки — гонт, кажется, это называется — особым образом, внахлёст, чтобы вода не затекала. Каждую дощечку приколачивали двумя гвоздями, но не просто так, а с особым разворотом, чтобы шляпки не торчали. Пятый мужик ходил следом с широкой кистью, которую макал в деревянное ведро, и покрывал готовые участки крыши чем‑то тёмным, маслянистым. Может, олифой, может, каким‑то другим составом.
— А чего мажут? — спросил я Василия, который стоял рядом.
— Дёготь с маслом, ваше высокоблагородие, — пояснил он. — Чтобы вода не портила. Наши мужики знают, как делать. У них деды так крыли, и прадеды. Стоит по пятьдесят лет, не течёт.
Внутри сарая тоже кипела работа. Не меньше десятка человек стелили полы. Доски — широченные, ложились ровно, плотно, одна к одной. Я заметил, что мужики работают без единого гвоздя — только на шипах и врубках. Настоящее плотницкое мастерство, забытое в моём времени.
Один из плотников — старик с седой бородой, заплетённой в косицу, — заметил меня, отложил топор, поклонился. Остальные подняли головы, тоже поклонились и снова взялись за работу.
— Хорошо работают, — сказал я Василию, не скрывая одобрения.