Страница 42 из 84
Василий смотрел заворожённо. Он видел чудо. Маленькое, глупое, весёлое чудо, которое бегало, прыгало, взрывалось и падало, но всегда оставалось живым.
Ел кашу, попивал пиво и наблюдал за ним. Пожилой мужик, войну прошёл, всякое видел, смерть видел — а тут сидит, как ребёнок, глазами хлопает.
Когда первая серия кончилась, я протянул руку. Василий отдал телефон с явной неохотой.
— Волшебная вещь, — выдохнул Василий. — Истинно волшебная. Там и впрямь живые? В этом…
— Живые картинки, — кивнул я. — Только маленькие. И далеко. Я тебе потом ещё покажу. Иди, отдыхай. Завтра сарай посмотрим.
— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.
Он собрал посуду, поклонился и вышел. А я откинулся на подушки. Телефон положил под подушку. Экран погас, но я всё ещё видел, как светятся глаза Василия.
Смешно. Взрослый мужик, бывший солдат, который воевал с Наполеоном, а смотрит мультик про кота и мышонка и крестится от восторга.
Закрыл глаза и почувствовал, как сон накрывает меня. Насыщенный был день. С управляющим разобрались, стройку начали, инструменты привезли, трактор заказал.
Хороший день.
Василий вернулся на кухню с подносом, на котором стояли пустые тарелки, кувшин из-под пива. Фёкла Игнатьевна, приняла у него посуду, покряхтела.
— Ишь какие чистые, — сказала она с одобрением. — Спасибо, касатик. Его высокоблагородие, видать, сегодня с аппетитом трапезничал.
— С аппетитом, — коротко ответил Василий и прошёл к длинному столу в людской.
Ивашка уже сидел там, нетерпеливо постукивая ложкой по столешнице. Лицо его было довольным — даже, можно сказать, сияющим. Увидев денщика, он подался вперёд.
— Ну, Василь Лукич, — сказал он, потирая руки, — садись, садись. Я уж заждался.
Фёкла Игнатьевна подошла к столу и поставила перед ними две плошки с кашей — густой, пшённой, щедро политой маслом и присыпанной толчёными сухарями.
— Ужинайте, — сказала она, вытирая руки о передник. — Я в горницу, убираться. Как управитесь — посуду оставьте на столе, я потом приберу.
— Спасибо, Фёкла Игнатьевна, — сказал Василий.
— Спасибо, матушка, — подхватил Ивашка.
Кухарка кивнула и вышла. И как только за ней закрылась дверь, Ивашка не выдержал. Отложил ложку, подался вперёд, заговорил горячо, тихо, но с таким воодушевлением, что у него аж глаза заблестели.
— Прав ты был, Василь Лукич, — сказал он, почти шёпотом. — Как в воду глядел. Его высокоблагородие поправляется — и нам же на пользу. Вот погляди, и в имении дела лучше пошли, и народ повеселел. Да и эти… — он запнулся, усмехнулся, — пять рублей. Ммм… красота!
Василий кивнул, не перебивая. Взял ложку, начал есть, но медленно, задумчиво. Ивашка продолжал, уже не сдерживаясь:
— А уж потеха-то какая была в сарае! — он чуть не поперхнулся от смеха, прикрыл рот ладонью. — Как управляющего этого, Ефимку, спужали! До сих пор, как вспомню, так смеяться хочется. Он, помню, как заорет, как задрожит… А я то как голосил!
Василий кивал, слушал, но был не многословен. Он находился под впечатлением от того, что видел в той необычной чёрной шкатулке его высокоблагородия. Живые картинки, что бегали, прыгали и смешили, до сих пор стояли перед глазами. Он жевал кашу и думал: как же так устроен мир, что в маленькой чёрной коробочке может поместиться целое представление? И люди там живые? Или не люди? И почему барин сказал, что это «волшебство»?
Ивашка ещё что-то восхищённо выговаривал — про то, как теперь управляющего никто не боится, и как мужики, прослышав про его позор, приободрились. Василий доел, положил ложку на край миски и подытожил, глядя на конюшенного с высоты своего невеликого, но твёрдого авторитета:
— А я что тебе говорил, Ивашка? — сказал он неторопливо, весомо. — Дальше — лучше будет. Его высокоблагородие на ноги встаёт — и жизнь наша налаживается. Ты только помни, кому служишь, и не ропщи попусту. Всё к лучшему.
Ивашка, вдохновлённый, кивнул, с аппетитом доедал кашу. А Василий, глядя на него, думал о своём — о шкафу, о старце, о чёрной шкатулке, полной чудес. И о том, что, кажется, действительно всё идёт к лучшему. Хотя и непонятно, каким таким чудом.