Страница 32 из 84
— А помните, Василь Лукич, вы мне говорили: «Заживём, как при царе Алексее Михайловиче»? Вот и зажили. Понавезли трофеев французских, теперь их разбирай, обметай, и его высокоблагородию подавай…
Василий шёл молча. Он не спал почти всю ночь — ворочался с боку на бок, думал о шкафе, о старце, о том мире, куда ходит его барин. В голове всё смешалось: мундиры, ружья, будущее, прошлое. И этот Ивашка со своими подначками сейчас был последним, на что хотелось тратить силы. Не дал он укорот языкастому конюшенному — только шёл и молчал, думая о своём.
Подошли к сараю. Василий достал из-за пазухи большой, тяжёлый ключ, отпер навесной замок. Потом налег на ворота — те со скрипом, но поддались, распахнулись настежь. Внутри было темно и прохладно, пахло пылью, старым железом и ещё чем-то — порохом, что ли, въевшимся в доски.
— Ну, — сказал Василий, входя первым, — принимайся, Ивашка. Французские мундиры перетряхни. А я оружием займусь.
Ивашка, вздохнув, направился к куче тёмно-синего сукна, что лежала у стены. Василий подошёл к грудам кремнёвых ружей, пистолей, сабель и пик, наваленных в беспорядке. Взял веник и принялся обметать их сверху — пыль взметнулась столбом, закружилась в лучах солнца, только начинавших пробиваться сквозь щели.
— Давай, давай, — покрикивал он на Ивашку. — Не копайся! Перетряхивай, чтобы как следует!
Ивашка, ворча под нос, поднял первый мундир, хлопнул по нему веником — пыль полетела в разные стороны, забилась в ноздри, и он чихнул так громко, что Василий обернулся.
— Ты чихай, чихай, — сказал он без улыбки, — да не останавливайся. Шевелись, говорю!
Закончив с наваленными кучами оружия, Василий подошёл к дальней стене, где убого, но аккуратно лежали две небольшие пушки — фальконеты, трофейные, с бронзовыми стволами и гербами. Он обмёл их с особым тщанием, сдувая пыль.
— Ишь, пушки, — сказал он, отступая на шаг. — Тоже добро. Его высокоблагородие, может, и их захочет поглядеть.
Солнце поднялось выше, и его лучи, ворвавшись в распахнутые ворота, осветили густую, висячую пыль. Она клубилась в воздухе, словно утренний туман, мерцая в золотистых лучах. Василий закашлялся от резкого вдоха, раздражённо махнул рукой, отгоняя пыльное облако.
— Бери метлу, — приказал он. — Мести пол будем.
Они взялись за мётлы. Василий работал быстро, яростно, сметая пыль и труху из углов. Ивашка — вяло, с ленцой, и это сразу заметил Василий.
— Чего ты как сонная тетеря? — рявкнул он, выпрямившись. — Шевелись! Скоро утренняя трапеза у его высокоблагородия, а мы тут ещё возимся! Не успеем — он нас спросит: «А что, братцы, вы бездельничали?»
Ивашка замахал быстрее, но всё равно недовольно бурчал под нос: «Ишь ты, бездельничали. А кто конюшню чистил? А кто дрожки смолил? Всё мы, всё мы…»
Наконец закончили. Василий оглядел сарай, вытер пот со лба. Всё выглядело неплохо — на первый взгляд. Оружие обметено, мундиры перетряхнуты, пыль выметена. А уж внутрь куч его высокоблагородие, чай, не полезет — не солдатского же ума дело, чтобы в железе копаться.
— Внутрь куч его высокоблагородие не полезет, — сказал Василий, скорее себе, чем Ивашке. — И на том спасибо.
Они собрали мётлы и веники, Василий закрыл ворота на замок, провернул ключ, дёрнул — надёжно. Пошли обратно к дому. Ивашка, как только отошли от сарая, снова зажужжал как шмель:
— Ох, и проголодался я, Василь Лукич. С этой работой, с пылью… Каша бы сейчас не помешала. Да и чайку бы горяченького, с мятой, а то горло пересохло…
Василий молчал. Шёл рядом, глядя себе под ноги, и думал о своём. Ивашка бубнил ещё что-то про то, что «всегда так: сначала работа, потом еда», и что «кончилась спокойная жизнь, как вы и говорили». И что теперь ни себе, ни людям — всё для барина, для его высокоблагородия.
Василий его не слушал. Он думал о шкафе, о старце, о том, как через несколько часов его высокоблагородие господин полковник поднимется сюда, в этот сарай, и станет прикасаться к трофеям, к которым два года никто не прикасался. И хорошо бы, чтобы они выглядели как надо — не грязными, не пыльными, не заброшенными. Хорошо бы.
— … а я говорю, Василь Лукич, надо бы нам…
— Идём, — перебил Василий, не поднимая головы. — Идём, Ивашка. Скоро завтракать будем. Успеем и каши поесть, и чаю попить. Только ты помалкивай, не каркай. Всё будет хорошо.
— А я не каркаю, — обиженно ответил Ивашка. — Я так, к слову.
Василий ничего не сказал. Только ускорил шаг, направляясь к дому, к теплу, к еде. И к барину, который уже, должно быть, проснулся и ждёт утренней трапезы. И который, возможно, сегодня впервые за два года заговорит о трофеях. И тогда — тогда всё пойдёт по-новому. Как должно быть. Как он, Василий, надеялся много ночей, сидя у постели больного полковника и не смея верить, что тот когда-нибудь встанет.