Страница 29 из 84
Я остался один. Тишина в спальне стояла густая, только лампада перед иконой мерцала да свечи на столике потрескивали. Я смотрел на шкаф, и мысли мои были не о чудесах и не о провидении. Я думал о том, как скоро смогу встать на ноги, чтобы дойти до сарая, где лежат французские ружья. О том, сколько я смогу выручить за них на аукционах. О том, какие инструменты куплю на эти деньги. О том, как начну перестраивать хозяйство.
Василий поверил. Это было главным. У меня теперь есть свой человек, который будет помогать, не задавая лишних вопросов. Который будет охранять мой секрет, потому что для него это не секрет, а чудо, посланное Богом.
Усмехнулся своим мыслям. Ангел, говоришь, Василий? А может, и вправду ангел.
Повернулся на бок, поправил одеяло. В доме было тихо, тепло, уютно.
Василий спустился с подносом на первый этаж и, не спеша, прошёл через сени в кухню. Здесь было тепло и сытно пахло — щами, печёным хлебом и топлёным молоком. У печи, поправляя ухватом чугунки, хлопотала кухарка Фёкла Игнатьевна. Увидев денщика, она вытерла руки о передник, приняла у него посуду.
— Ну что, Василий Лукич, — спросила она негромко, заглядывая в миску, — доволен ли барин? Всё ли скушал?
— Доволен, Фёкла Игнатьевна, — ответил Василий.
Кухарка удовлетворённо кивнула и принялась ополаскивать миски в деревянной бадье. Василий перешёл за длинный, грубо сколоченный стол в людской, где уже дожидался Ивашка. Конюшенный сидел на лавке, с нетерпением постукивая пальцами по столешнице. Рядом уже стояли две плошки кашей.
— А вот и наш кормилец, — ухмыльнулся Ивашка, пододвигая к себе плошку. — Заждался я тебя, Василь Лукич.
Василий молча сел напротив, взял ложку. Ивашка с аппетитом набросился на еду — ложка мелькала в его руке, он ел с хрустом, с чавканьем, то и дело норовя что-то сказать. А Василий был задумчив и медлителен. Он подносил ложку ко рту, жевал без всякого удовольствия, смотрел в одну точку — туда, где, казалось, ещё стоял тот самый шкаф. И старец. И будущий мир, в который ходил его барин.
«Божье провидение, — думал он. — Или наваждение? Но его высокоблагородие врать не станет. Он — полковник, офицер, награждённый самим императором. Значит, правда. А если правда… то что же это за мир такой, где машины сами собой ездят, где болезни лечат в день, где оружие города сжигает?»
Ивашка тем временем что-то оживлённо рассказывал, размахивая ложкой. По всей видимости, смешное — потому что он то и дело чуть не давился кашей, изо рта его летели крошки, и он вытирал подбородок рукавом.
— … а он, значит, в яму! А овца-то, овца, Василь Лукич, как прыгнет! Да прямо на него! А он… — Ивашка зашёлся хохотом, поперхнулся, закашлялся.
Василий не слушал. Он смотрел на Ивашкины губы, видел, как они шевелятся, но смысл слов ускользал, тонул в мыслях о шкафе, о старце, о том, что теперь будет с имением, с ними всеми.
Ивашка, наконец, заметил, что денщик его не слушает. Перестал жевать, нахмурился.
— Василь Лукич, — спросил он, откладывая ложку. — Ты чего не слушаешь? Аль случилось чего? Барин што ли обидел?
Василий вздрогнул, будто очнулся. Нахмурился, навис над столом.
— Какой он тебе барин? — рыкнул он. — Барин, барин… Ты забываешься, Ивашка! Он его высокоблагородие, господин полковник!
Ивашка сник, опустил голову.
— Да я что, Василь Лукич, я ничего… Я с уважением…
Василий смягчился, провёл ладонью по лицу, сгоняя усталость.
— Ладно, — сказал он уже спокойнее. — Ничего не случилось. А вот что: надо нам с тобой завтра спозаранку сходить в большой сарай — тот, что за домом. Прибраться там хорошенько. Его высокоблагородие желает осмотреть трофеи, что тогда атаман Платков привёз.
Ивашка поднял голову, облегчённо выдохнул.
— А, — махнул он рукой. — Только и делов? Не беда, Василь Лукич. Приберёмся. Утро вечера мудренее — поутру и начнём. А ты, гляжу, притомился, за день-то. Ты ешь, ешь, каша-то остывает.
Василий вздохнул, взял ложку. Пшённая каша была вкусной, наваристой, но он почти не чувствовал вкуса. В голове всё ещё стоял шкаф. И старец. И будущее, которое, казалось, дышало ему в спину.
— Ешь, — повторил Ивашка, уже уткнувшись в свою плошку. — Завтра делов много будет.
Василий кивнул, насилу проглотил ложку. И подумал: «Будет. Ох, будет…».