В деревню, в глушь, в 1814 год

Я взял кружку с пивом, отпил. Пиво было густое, с приятной горчинкой. Не то, к которому я привык в своём времени, но пить можно. Я посмотрел на Василия. Он стоял у кровати, собирал посуду, но чувствовалось — ждёт, не скажу ли я чего ещё.

Я решился.

— Василий, — позвал я тихо. — Подойди-ка поближе.

Он подошёл, наклонился ко мне. Я перешёл на шёпот, хотя в доме, кажется, никого, кроме нас, не было.

— Слушай меня внимательно. И не перебивай.

— Слушаю, ваше высокоблагородие, — прошептал он в ответ, и глаза его округлились.

Я сделал паузу, подбирая слова. Надо было рассказать так, чтобы он поверил. Не как в сказке, а как в чуде.

— Помнишь, как ты меня нашёл на полу вчера? — спросил я.

— Как же не помнить, ваше высокоблагородие, — закивал Василий. — Сердце чуть не выскочило. Лежите, а рядом…

— А рядом, я знаю, — перебил я. — Так вот, я тебе расскажу, что было до этого. Только ты никому. Ни Ивашке, ни доктору, никому. Понял?

— Понял, ваше высокоблагородие, — выдохнул Василий. — Могила.

Я отпил ещё пива, поставил кружку на столик и начал.

— Ночью мне приспичило по малой нужде. Встал я, значит, с кровати. Сам встал, на своих ногах. И что-то поманило меня. Понимаешь, Василий, не сам я пошёл — словно рука меня повела. К шкафу. К этому самому.

Я указал на шкаф в углу. Василий перевёл взгляд, потом снова посмотрел на меня. Рот его приоткрылся, он замер, боясь пропустить слово.

— Открыл я дверцу, вошёл внутрь, — продолжал я, понижая голос до шёпота. — И вывалился… с другой стороны. В доме каком-то. Не нашем. Не в усадьбе. В другом совсем доме.

Василий сглотнул. Глаза его расширились, но он молчал, как я и просил.

— И вижу — стоит передо мной мужчина. В возрасте уже, седой, лицо благообразное, борода окладистая. Одет не по-нашему, странно так, но на шее — цепь изящная, а на цепи крест православный. И цепь, и крест — золотые. Чистое золото, я-то знаю.

— Золотые, — прошептал Василий, и в голосе его послышалось благоговение.

— Золотые, — подтвердил я. — Говорит мне тот старец по-русски, но странно. Слова вроде русские но чудные, а смысл понятен. Пожаловался я ему на немощь свою, на ранение, на то, что лёжкой лежал, встать не мог. А он достаёт из кармана своего сюртука — странного такого, не нашенского — шкатулку. Белоснежную, гладкую, как яйцо. Открывает, а там пилюля лечебная.

Василий слушал, раскрыв рот. Я видел, как в его глазах загорается вера. Он готов был поверить всему, что я скажу. Это было и легко, и страшно.

— Протянул он мне ту пилюлю, — продолжал я, — и говорит: «Прими, воин болезный, исцелит». А я в рот её положил, а проглотить не могу — горло сухое. А он, гляжу, из саквояжа своего достаёт бутыль небольшую да рюмку изящную. Наливает и подаёт мне, вежливо так: «Запей, — говорит, — надобно».

— Запил? — выдохнул Василий.

— А как же, — усмехнулся я. — Понюхал — вроде ничем не пахнет. Вода, думаю, водой. Выпил. А оказалась водка. Чистая, жгучая, но хорошая. Хорошо мне стало сразу, тепло по всему телу разлилось. И тут старец тот и говорит мне: «Мир, куда ты попал, — Русь матушка. Только на два века вперёд».

Василий охнул. Он отступил на шаг, потом снова приблизился, вглядываясь в моё лицо — не шучу ли? Но я был серьёзен.

— На два века вперёд? — переспросил он дрогнувшим голосом.

— Так и сказал, — кивнул я. — И поведал мне о том, что в той Руси увидеть можно. Машины, говорит, там летают, как птицы железные. По небу летают, людей возят. А по земле — сами собой повозки ездят, без лошадей. Лекарства такие, что любую хворь за день излечивают. А оружие… — я сделал паузу, — оружие такое, что одним снарядом город разрушить можно. И войны там были, страшные, каких мы с тобой и не видывали. Сотнями тысяч людей за один день убивали.

Василий побледнел. Он перекрестился, быстро-быстро, шепча что-то про себя. Я дал ему минуту, потом продолжил:

— А ещё, Василий, поведал мне старец, что веровать в Бога истинного там мало кто стал. Храмы стоят пустые, а иные и вовсе в запустении. Люди о земном пекутся, о прибытке, а о душе — нет.

— Господи Иисусе, — прошептал Василий, и слёзы выступили на его глазах. — Неужто до такого доживут?

— Доживут, — сказал я. — Но старец тот, — а он, Василий, человек набожный, праведный, видно сразу было, — говорит мне: «Вижу я в тебе, — говорит, — достойного мужа, православного. Веру в сердце сохранившего. Приходи ещё, — говорит, — если нужда будет. А я помогу, чем смогу».

Я замолчал. Василий стоял, глядя на меня, и в глазах его было что-то новое — не просто вера, а благоговение. Он смотрел на меня как на человека, которого сам Господь отметил.

— Так вот, — сказал я, нарушая тишину, — на своих ногах я из того шкафа и вышел. А вы меня на полу нашли. Не удержался, упал — силы ещё не те. И говорить начал. И есть сам начал. А всё потому, что тот старец мне помог. Божье провидение, Василий. И сомнения в этом нет.

Василий перекрестился широко, истово, и низко поклонился — так, что борода едва пола не коснулась.

— Божье провидение, — повторил он. — Истинно так, ваше высокоблагородие. Господь вас не оставил. И тот старец… не иначе как ангел его был.

— Может, и ангел, — согласился я. — А может, и сам угодник. Кто знает.

Я взял кружку с пивом, отпил. Василий стоял, всё ещё не в силах вымолвить слова. Я дал ему время переварить услышанное.

— Только ты, Василий, — сказал я строго, — никому ни слова. Ни Ивашке, ни отцу Николаю, никому. Понял?

— Понял, ваше высокоблагородие, — он прижал руку к груди. — Могила.

— Если узнают, что я в шкаф тот хожу, — продолжал я, — набегут люди, шкаф сломают, мне ходу закроют. А старец тот мне ещё нужен. Он обещал помогать. Лекарствами, может, и ещё чем. Для имения нашего. Для людей.

— А как же, — закивал Василий. — Как же без помощи. Господь посылает, не отказываются.

— Вот и я о том же, — сказал я. — А теперь иди. Мне отдохнуть надо.

Василий поклонился, собрал столик, взял посуду. У двери обернулся, посмотрел на шкаф, потом на меня.

— А вы, ваше высокоблагородие, — спросил он робко, — ещё туда пойдёте?

— Пойду, — сказал я. — Когда сил наберусь.

— Дай-то Бог, — перекрестил он меня на прощание и вышел.