Страница 27 из 84
Думал о том, чтобы посвятить Василия в тайну шкафа. Может быть, и Ивашку тоже. Они были здесь единственными, кто действительно заботился обо мне, кто ждал моего пробуждения два года, кто не разворовал имение, а сохранил его, как мог. С ними я мог быть откровенен. Но риск… Если тайна раскроется, если кто-то узнает, что я могу ходить между мирами… Последствия могли быть страшными. Для меня. Для них. Для всех.
Я решил пока подождать. Присмотреться. Проверить, как они отреагируют на мои новые идеи. А потом решать.
После обеда, как я заметил ещё вчера, меня практически никто не беспокоил. Василий уходил по хозяйству, Ивашка занимался своими делами, и до самого ужина я мог оставаться один. Это время можно было использовать для переходов в будущее. Сегодня я решил ещё раз проверить — так ли надёжен шкаф, не подведёт ли в самый ответственный момент.
Я прикрыл глаза, сделал вид, что засыпаю. Тишина. Ни звука. Василий ушёл, Ивашка где-то внизу. Пора.
Я уже собрался откинуть одеяло, как вдруг в голове всплыла статья, которую я читал когда-то в интернете. Кажется, это был «Яндекс-Дзен» или какой-то исторический блог. Статья называлась что-то вроде «Как американские плантаторы создавали свои деньги». И содержание её вдруг показалось мне удивительно созвучным моим сегодняшним мыслям.
В конце XVIII века, писал автор, экономика молодых Соединённых Штатов, особенно на Юге, испытывала хроническую нехватку наличных денег. Золотых и серебряных монет катастрофически не хватало для обеспечения всех торговых операций. И тогда крупные землевладельцы — плантаторы — придумали хитрую систему. Вместо того чтобы платить работникам звонкой монетой, они вводили в оборот суррогаты денег — долговые расписки, которые назывались скрипами.
Я помнил, как меня поразила простота и изобретательность этой системы. Плантатор выдавал работнику расписки за работу. Работник шёл в лавку хозяина, чтобы обменять расписки на еду, одежду, инструменты. А лавка тоже принадлежала плантатору. И цены в ней были выше рыночных — потому что конкуренции не было. Потратить расписки больше было негде.
И получался замкнутый круг. Работник оказывался в долговой яме — стоимость товаров в лавке часто превышала номинал полученных расписок. Если работник получал расписок меньше, чем стоили товары первой необходимости, он оказывался должен плантатору. И этот долг передавался по наследству, делая невозможным уход работника с плантации.
Для плантатора же система была идеальной. Во-первых, он вообще не тратил деньги — золото и серебро оставались у него, для покупки земли, уплаты налогов, расчётов с крупными торговцами. Во-вторых, он получал прибыль дважды — и как владелец земли, и как торговец. В-третьих, он получал полный контроль над рабочей силой — долговая кабала привязывала работников к плантации крепче любых законов.
Я тогда, помню, подумал: «Какие сволочи эти плантаторы». А сейчас, лёжа в кровати полковника Стрельникова, в 1814 году, я вдруг осознал, что эта система — не просто инструмент угнетения. Это инструмент управления. Мощный, гибкий, позволяющий концентрировать ресурсы там, где это нужно, и направлять их на развитие.
В моём имении — шестьсот тридцать душ крепостных. Они платят оброк, работают на барщине, но эффективность этого труда стремится к нулю. Управляющий ворует, крестьяне ленятся, урожаи падают. Если я просто начну внедрять новые технологии — семена, инструменты, методы обработки земли — они либо не поймут, либо не захотят, либо сделают вид, что понимают, а на деле будут саботировать. Так было во все времена, и в моём — тоже.
Но если я создам систему, в которой они будут заинтересованы работать больше и лучше? Если я дам им возможность зарабатывать — не на барщине, а на себя? Если я введу внутреннюю валюту, которую можно будет тратить только в моих магазинах, на мои инструменты, мои семена, мои товары? А потом, когда они увидят, что это выгодно, — постепенно переведу их на вольный наём, по указу 1803 года? Освобожу от крепостной зависимости, но оставлю в системе — как партнёров, как поставщиков, как производителей?
Я сел на кровати. Сердце колотилось. Это была не просто идея — это был план. Система, которая работала в Америке двести лет назад, могла заработать и здесь. На русской земле. В моём имении.
Я вспомнил слова Василия про лавку, где крестьяне покупают соль и крупу. Сейчас она принадлежит управляющему. Но если я заберу её под свой контроль, если начну продавать там не только соль и крупу, но и хорошие инструменты, качественные семена, всё то, что привезу из будущего… И платить за это можно будет не деньгами, а расписками — которые крестьяне получат за работу на моих полях, за переработку моего леса, за всё, что я налажу в имении.
Деньги останутся у меня. Для покупки новых инструментов в будущем. Для расширения производства. Для всего, что я задумал.
Мыслей было так много, что они не умещались в голове, требовали выхода, требовали действий. Но я заставил себя успокоиться. Всему своё время. Сначала — сарай. Надо посмотреть, что там осталось от французского обоза. Потом — шкаф. Надо перенести в будущее то, что можно продать. А потом — план. Детальный, продуманный, пошаговый план превращения этого имения в образцовое хозяйство, которое прокормит меня, моих людей и ещё останется на продажу.
Я закрыл глаза и попытался представить, как всё это будет выглядеть. Но мысли путались, картинки накладывались одна на другую, и я не заметил, как провалился в сон.
Спал я недолго — может, час, может, два. Проснулся от того, что солнце уже не светило в окна — оно ушло за угол. Внизу, на кухне, звякнула посуда — готовили ужин.
Василий пришёл с ужином, как всегда, вовремя. Столик на кровати, красивая тарелка с кашей, хлеб и высокая расписная кружка с пивом. Каша была с мясом — наваристая, сытная, с кусочками говядины, которые таяли во рту. Василий смотрел с одобрением.
А я, пока жевал, думал о картофеле. Вкусная каша, ничего не скажешь. Но как же мне хотелось сейчас простой варёной картошки, с маслом да с укропом. Или жареной, с лучком и шкварками. Или запечённой в мундире, с солёным огурцом. Я представил, как беру горячую, рассыпчатую картофелину, разламываю её пополам, кладу сверху кусок сливочного масла, соль… Слюна набежала.
— Хороша каша, Василий, — сказал я, отодвигая пустую тарелку.
— Для вас, ваше высокоблагородие, всегда самое лучшее готовим, — поклонился он.