Страница 26 из 84
Глава 8
Проснулся я от того, что кто-то осторожно трогал меня за плечо.
— Ваше высокоблагородие, — тихий голос Василия пробивался сквозь утреннюю полудрёму. — Пора вставать. Доктор велел до полудня на воздухе быть, пока солнце греет.
Я открыл глаза. В спальне было светло — солнце уже поднялось и заглядывало в окна, заливая комнату золотистым светом. Василий стоял у кровати с большим медным тазом в руках. Пар поднимался над водой — тёплой, с запахом мяты и каких-то трав.
— Умываться будете? — спросил он, ставя таз на столик.
Я кивнул, сел на кровати. Голова не кружилась, руки дрожали меньше, чем вчера. Я опустил ладони в тёплую воду, плеснул на лицо. Хорошо. Василий подал чистое полотенце — жёсткое, пахнущее свежим ветром.
— А теперь завтракать, — объявил он, вынося таз. Через минуту вернулся с тем же столиком, на котором дымилась миска с кашей.
Каша была похожа на вчерашнюю. Но я ел её с удовольствием. Запил лечебным взваром. Василий смотрел на меня с одобрением.
— Хорошо выглядите, ваше высокоблагородие, — сказал он, убирая посуду. — Сейчас Ивашку кликну, коляску подадим.
Меня снова покатили тем же маршрутом: по холлу, вниз по лестнице, через террасу. На этот раз я смотрел по сторонам внимательнее, запоминая расположение комнат, дверей, переходов. Всё это мне пригодится, когда встану на ноги.
На террасе меня поставили вчерашним манером — лицом к солнцу. Василий принёс ту же фарфоровую чашечку с рябиновкой. Солнце грело по-настоящему, снег на крыше соседнего сарая подтаивал, сосульки звонко капали.
— Василий, — сказал я. — Расскажи мне про шкаф. Тот, что в спальне стоит, старый, резной. Откуда он у нас?
Василий улыбнулся, видимо, вспомнив что-то приятное.
— А это, ваше высокоблагородие, вещь старая. Его ещё батюшка ваш, покойный Андрей Михайлович, из Померании привёз. В Семилетнюю войну ещё. Там, сказывают, такие шкафы мастера делали, с секретами. Батюшка ваш тогда молодым офицером был, при взятии Кольберга отличился. Ну и «приобрёл», значит, на память. А вам, ваше высокоблагородие, достался по наследству.
Я слушал, и мысли мои текли в двух направлениях сразу. С одной стороны — история, живая история, которую рассказывал мне человек, видевший тех, кто эту историю творил. С другой — шкаф, который пришёл из Германии в XVIII веке, а теперь служит порталом в моём времени. Выходит, он всегда был особенным? Или стал таким только здесь, в России, спустя десятилетия?
— А ещё, — продолжал Василий, оживляясь, — вы и сами не мало французов били. Помните, как при Березине обоз у них взяли?
Я не помнил, конечно. Но слушал с живейшим интересом.
— Там, ваше высокоблагородие, вы с казачьим атаманом, Ильёй Захаровичем Платковым, сговорились. Ловко вышло. Французы-то отступали, обоз бросили, а мы с вами в авангарде были. Вы к атаману подъехали, переговорили, и он согласился поделиться. Четыре фуры нам тогда досталось! Я сам видел.
— Четыре фуры? — переспросил я. — И что в них было?
Василий усмехнулся, хитро прищурившись.
— Да разное, ваше высокоблагородие. Ружья, сабли, амуниция. Мундиры французские, шинели. Добра много. Только вот атаман, видать, слегка схитрил. Он нам четыре фуры отдал, а сам, поди, самое ценное себе прибрал. В наших фурах в основном военное снаряжение было. Ружья, сабли, амуниция. Две пушки малые — фальконеты, кажись, называются.
— И где это всё сейчас? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
Василий махнул рукой куда-то за дом.
— В большом сарае, ваше высокоблагородие. За домом. Туда всё и свалили после войны. Так и лежит.
Я промолчал, но в голове уже защелкали счёты. Ружья, сабли, амуниция, мундиры, пушки. Наполеоновская эпоха. Антиквариат, более чем ликвидный. В моём времени такие вещи на аукционах уходят за десятки, а то и сотни тысяч рублей. А если это оружие с историей, с документами, с подтверждённым происхождением — цена может быть космической.
Я представил, как выставляю на «Мешке» или на «Авито» объявление: «Ружье пехотное, трофей войны 1812 года. Состояние на реставрацию. Стартовая цена — 50 000 рублей». А рядом — сабля офицерская, с гардой, с вензелем. А там — мундир, хоть и потрёпанный, но подлинный, с пуговицами императорской армии Наполеона. Коллекционеры будут стоять в очереди.
Я откинулся в коляске, прикрыл глаза, делая вид, что дремлю, а сам продолжал прокручивать в голове цифры. В сарае лежит целое состояние. В прямом смысле слова. И это состояние я могу перенести в будущее, продать, а на вырученные деньги купить то, что нужно здесь — в прошлом. Инструменты, семена, оборудование.
— Василий, — сказал я, открывая глаза. — А в тот сарай можно попасть? Посмотреть, что там?
— Ваше высокоблагородие, да ежели нужно на руках донесём.
— Вот и ладно.
Солнце поднялось уже высоко, припекало по-настоящему. Мы ещё поговорили о том о сём — Василий рассказывал про соседей, про урожай, про то, кто из мужиков работящий, а кто лодырь. Я слушал, запоминал, делал пометки в уме. Всё это пригодится.
К обеду меня покатили обратно в спальню. Василий с Ивашкой ловко закатили коляску наверх, пересадили меня в кровать, подсунули подушки. Столик поставили на место, и Василий, как всегда, взялся кормить меня с ложечки.
— Давай-ка я сам попробую, — сказал я, протягивая руку к серебрянной ложке.
Василий замер, не решаясь.
— Ваше высокоблагородие, силы ещё не те…
— Попробую, говорю.
Я взял ложку. И принялся за игру, мои пальцы дрожали, зачерпнул супу — куриного, наваристого, с лапшой — и поднёс ко рту. Несколько капель расплескалось, упали на грудь. Суп был хорош — наваристый, душистый, с крупными кусками курятины.
— Видишь, — сказал я, откладывая ложку. — Могу.
Василий сиял. Он смотрел на меня с такой радостью, будто я не ложку поднёс ко рту, а гору свернул.
— Поправляетесь, ваше высокоблагородие, — бормотал он, поправляя на мне одеяло.
Потом я взял рюмку с водкой — ту самую, что Василий налил по докторскому предписанию. Водка была крепкая, но какая-то резкая, не такая мягкая, как та, что я пил в своём времени. «Наша магазинная лучше», — подумал я, но выпил.
Василий убрал столик, пожелал спокойного отдыха и вышел. Я остался один.
Сон не шёл. Мысли роились в голове, как пчёлы в улье. Шкаф. Сарай с французским обозом. Ружья, сабли, мундиры. Деньги. Возможности. Но главное — люди. Василий, Ивашка, крестьяне, которые работают в имении.