Страница 25 из 84
Статья сообщала, что в 1784 году Уатт получил патент на «паровую машину с вращательным движением». Это означало, что его двигатель мог не только воду качать, но и крутить колесо. А колесо — жернова, станки, насосы, всё что угодно.
Но самое интересное началось в самом начале девятнадцатого века. Статья перечисляла:
«Первый пароход „Клермонт“ Роберта Фултона совершил своё знаменитое плавание по Гудзону в 1807 году. Длина судна составляла 43 метра, водоизмещение — 100 тонн. Паровая машина, построенная на заводах Уатта и Болтона, развивала мощность 20 лошадиных сил».
«Двадцать сил, — я представил себе этот пароход. — Мало для океанского лайнера, но для плавания по Волге — в самый раз. А что, если…»
Я отогнал эту мысль. Пока — не до пароходов. Сначала — хозяйство.
Статья продолжала:
«Первая паровая железная дорога в Англии была открыта в 1825 году. Паровоз „Locomotion“ создатель Джорджа Стефенсона развивал скорость до 24 километров в час и буксировал поезд весом до 80 тонн».
«Двадцать четыре километра в час — медленно, — подумал я. — Но это только начало. Уже через пять лет Стефенсон построит „Ракету“ — 48 километров в час. И это в 1830-м!»
Но главное, что меня интересовало, — это не пароходы и не паровозы. Мне нужны были паровые молоты для кузницы и паровые мельницы для зерна.
Я листал дальше:
«Одним из первых промышленных применений паровой машины стало использование её для привода кузнечных молотов. В 1784 году Джон Уилкинсон построил первый паровой молот, который использовался для ковки крупных деталей, в том числе для цилиндров паровых машин самого Уатта».
«Кузнечный молот! — я чуть не подпрыгнул на табурете. — Вот это дело! Наши кузнецы сейчас вручную колотят молотами. Силы уходят много, работа идёт медленно. А паровой молот — бах! Бах! — и готово».
Дальше — о мельницах:
«В начале XIX века паровые машины стали активно использоваться на мельницах. Первая паровая мельница в Лондоне была построена в 1786 году. Она заменила водяные колёса и позволила молоть зерно круглый год, независимо от уровня воды в реке».
«Вот это — наше, — подумал я. — Мельница. Ветряные — капризны, водяные — привязаны к реке. А паровой двигатель можно поставить где угодно. Привёз угля или дров — и работай».
Статья заканчивалась выводом:
«К середине девятнадцатого века паровая машина стала универсальным двигателем промышленности. Она использовалась на текстильных фабриках, металлургических заводах, в горном деле, на транспорте. Пар изменил мир, сделав возможным то, о чём несколько десятилетий назад не могли даже мечтать».
Я отложил телефон. Пар изменил мир. В моём мире — в том, откуда я пришёл, — паровых машин уже почти не осталось. Их вытеснили двигатели внутреннего сгорания и электромоторы. Но в мире, куда я попал, их ещё не было. Никто не знал, что такое паровая турбина, никто не слышал о Джеймсе Уатте.
Я посмотрел на шкаф, стоящий в углу передней комнаты. В полумраке, освещённый только углями печи, он казался порталом в другой мир. Им он и был.
— Завтра, — сказал я себе. — Завтра начну.
Посидев ещё немного у печи, я огляделся. В доме было тепло — может, не по-летнему жарко, но трубы уже не замерзнут, а это главное. Я подошёл к батареям, потрогал рукой. Тёплые, и вода в них не заледенеет. Этой проблемы я опасался больше всего — если бы отопление разморозило, пришлось бы менять всю систему, а это время, деньги и лишние люди, которых сейчас лучше не привлекать.
Проверил зарядку на телефоне. Осталось шестьдесят процентов — хватит на пару дней, если пользоваться экономно. Потом убрал со стола остатки еды: недопитую водку — в холодильник, грудинку и колбасу — туда же. Завтра, если вернусь, всё это ещё пригодится. Возвращаться я собирался. И не раз.
Разделся, снял джинсы, свитер, носки. Остался в одной длинной ночной рубахе — той самой, в которой лежал в спальне полковника. В прошлом меня ждала тёплая постель и пуховое одеяло. Я подошёл к шкафу.
Набрал полную грудь воздуха и шагнул внутрь.
На этот раз я знал, что делать. Никакой спешки, никаких резких движений. Раздвинул руки, создавая проход Нога ступила в пустоту. На секунду мне показалось, что я падаю, но нет — я просто шагнул. Ещё шаг. Ещё. И я уже стою на твёрдом полу, в темноте, и понимаю, что перешагнул границу между мирами.
Теперь главное — не шуметь.
Осторожно, стараясь не скрипеть, выбрался из шкафа. Ноги ступили на холодный деревянный пол. Я сделал несколько шагов к кровати, аккуратно, крадучись, как вор. Подобрал одеяло, которое свесилось на пол, и скользнул под него. Укутался с головой, стараясь восстановить то положение, в котором меня оставил Василий, когда уходил.
Подушка была ещё тёплой. Я вытянулся, стараясь дышать ровно, медленно, как спящий человек. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставлял себя успокоиться.
Лёжа в темноте, прислушиваясь к тишине, я думал о том, что только что сделал. Переход из будущего в прошлое. В ночной рубашке, босиком. Просто шагнул — и оказался в другой эпохе. Это было одновременно просто и невероятно.
Фантастические переходы из прошлого в будущее и обратно — с одной стороны, они казались такими простыми. Шкаф, несколько шагов, немного решимости — и ты уже в 1814 году, в спальне русского полковника, под пуховым одеялом, и лампада мерцает перед иконой. С другой стороны — в этой простоте было что-то почти мистическое. Никаких машин времени, никаких сложных механизмов, никаких формул и расчётов. Просто шкаф. Простой деревянный шкаф, который, наверное, сто лет стоял в углу и ждал, когда кто-то догадается открыть его не с той стороны.
Сознание поплыло. Мне показалось, или я действительно услышал, как скрипнула дверца шкафа? Или это ветер за окном? Я уже не мог разобрать. Глаза слипались, мысли путались, превращаясь в бессвязный, тёплый клубок. Я чувствовал, как тело тяжелеет, как расслабляются мышцы, как дыхание становится ровным и глубоким.
Я уснул. И спал без снов, глубоко и спокойно, как не спал уже много лет.