В деревню, в глушь, в 1814 год

Глава 7

Наконец я дождался того момента, когда в доме стало тихо.

Сначала затихла кухня — там, судя по звукам, Василий отужинал с Ивашкой и, наверное, ушёл в свою каморку. Я слышал, как скрипнула лестница под чьими-то осторожными шагами, как хлопнула дверь в дальнем конце коридора. И наступила тишина.

Я ещё немного полежал, прислушиваясь. Тишина не нарушалась. Только за окном где-то далеко лаяла собака.

— Пора, — сказал я сам себе шёпотом.

Аккуратно, стараясь не скрипеть кроватью, я отогнул одеяло. Ноги коснулись пола — холодного, деревянного, с едва заметными неровностями. На мне была только длинная ночная рубаха из тонкого полотна. Холодно, но терпимо. Я осторожно встал.

С шагнул вперёд, стараясь ступать на пятки, чтобы не скрипеть половицами.

Он стоял в углу, массивный, тёмный, почти чёрный в полутьме. Лампада перед иконой давала слишком мало света, чтобы разглядеть детали, но я и так помнил их наизусть. Резные колонны по бокам, затейливый орнамент на дверцах, львиные лапы ножек, на которых он возвышался над полом. Те самые ножки, из-за которых я так неудачно вылетел.

Я подошёл вплотную. Провёл рукой по холодному, гладкому дереву. Потянул на себя тяжёлую створку. Дверца открылась с лёгким, почти неслышным скрипом.

Пространство внутри шкафа было заполнено вещами, которые я, в полутьме, не сразу разглядел. Я присмотрелся и ахнул.

На деревянных плечиках висел парадный мундир. Тёмно-зелёный, почти чёрный, с высоким стоячим воротником, расшитым золотым шитьём. Медные пуговицы с двуглавыми орлами тускло поблёскивали в свете лампады. На груди — колодка с орденами. Я насчитал три: кресты на георгиевских лентах, один из них, кажется, Анненский. Эполеты тяжёлые, золотые, с бахромой.

Рядом, на отдельных плечиках, висел сюртук — тёмно-синий, двубортный, с бархатным воротником. Выходная одежда, не военная. Чуть дальше — несколько смен обыденной одежды: сюртуки попроще, жилеты, брюки-панталоны.

Я протянул руку, тронул мундир. Сукно было плотным, дорогим, под пальцами чувствовалась основательная, добротная работа. Эполеты тяжело качнулись, блеснув золотом.

«Вот оно, — подумал я. — Вся жизнь полковника Стрельникова. Мундир — для парадов и балов. Сюртук — для визитов. Простая одежда — для дома. И всё это ждало своего часа два года, пока хозяин лежал без памяти».

Перевёл взгляд вглубь шкафа. Там, за одеждой, виднелась задняя стенка. Обычная деревянная стенка, такая же, как и у любого другого шкафа. Но я знал, что это не так. Я помнил, как в том доме, в моём времени, шкаф стоял пустой, без полок. Как я шагнул в него в поисках туалета — и провалился в прошлое.

Значит, и здесь, в этом мире, должно быть то же самое. Надо только найти правильное место. Правильное движение.

Раздвинул руками мундир и сюртук, создавая небольшой проход. Пригнулся, занёс ногу, перешагнул через порожек, который образовался между полом комнаты и дном шкафа. Затащил вторую ногу. Теперь я стоял внутри, среди одежды полковника, согнувшись, с руками, упирающимися в стенки — или в то, что казалось стенками.

Упёрся ладонями в то место, где должна была быть задняя стенка. Мои руки провалились в пустоту. Не было ни дерева, ни преграды — только странная, вязкая темнота, которая поддавалась нажатию, как густая вода. Я навалился всем телом — и провалился вперёд.

Переход был мгновенным. Одно движение — и я уже не в шкафу, не в спальне полковника, не в 1814 году. Я стоял на полу, в темноте, и понимал, что вокруг уже другая комната. Я чувствовал это по запаху. Здесь пахло иначе — запустением, холодом, сыростью. Запах дома, тот самый что я покинул вчера.

И я стоял. Не упал, не ударился, не потерял сознание. Просто — шаг, и я здесь. На ногах. На этот раз я устоял, потому что шкаф в моём времени стоял прямо на полу, без тех проклятых ножек.

— Получилось, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо в пустой, холодной комнате.

Выбрался из шкафа в переднюю комнату. Темнота была полной — в доме не горело ни одного огня.

Я стоял босиком на холодном полу, в одной ночной рубахе, и улыбался. Я сделал это. Я прошёл через шкаф туда, где мне было нужно, вернулся. Живой, здоровый, на ногах. Получается что у меня, в моём шкафу портал в прошлое. И теперь у меня были две жизни, два мира, две эпохи — и я мог перемещаться между ними, как хозяин.

В доме было дико холодно. Ранняя весна на дворе, а дом не топился с тех пор, как я ушёл — а ушёл я, кажется, вчера? Или не вчера? Сколько времени прошло в этом мире, пока я был там?

Решил не гадать. Сначала — тепло.

Нащупал в темноте выключатель.

Быстро натянул на себя джинсы, носки, свитер, которые нашёл на стуле в спаленке — там же, где оставил, когда уходил. Обулся в кроссовки, накинул куртку. Вышел во двор.

Нашёл дровяник — ту самую дверку справа, о которой говорил дед. Я взял охапку, сколько мог унести, вернулся в дом.

Открыл чугунную дверцу топки, сложил дрова. Нашёл на полке у печи бересту — сухую, жёлтую, готовую к растопке. Сунул её между поленьями, чиркнул зажигалкой.

Береста занялась сразу, ярко, весело. Пламя перекинулось на дрова. Я приоткрыл поддувало, чтобы тяга была сильнее, и закрыл дверцу.

— Давай, милая, — сказал я печи, как старому знакомому. — Разгорайся.

Дрова затрещали, загудели. Достал из холодильника недопитую бутылку водки, холодная, с капельками конденсата на стекле. Нарезанные кусочки грудинки и кружки колбасы нашлись на тарелке. Хлеб, чёрный, душистый.

Я налил себе рюмочку, выпил. Водка пошла мягко, тепло разлилось по груди, прогоняя остатки холода. Закусил хлебом с грудинкой. Хорошо.

Дрова разгорелись, печка понемногу нагревалась. Сидел на табурете, и улыбался. Я вернулся. Я смог. И теперь у меня было всё, чтобы начать новую жизнь. В двух мирах сразу.

Сходил в переднюю, нашёл на столе свой новый телефон — Huawei, купленный в салоне у Алины. Включил. Экран засветился, поймал сеть. На экране отобразилось время, двадцать три сорок семь. Значит, в этом мире прошла только одна ночь. Я отсутствовал меньше суток.

Я вернулся к печи, пододвинул табурет поближе к теплу, сел. Открыл поисковую страницу. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения, — но я сосредоточился и начал набирать:

«Законы Российской империи начало девятнадцатого века».

Поиск выдал множество ссылок. Я выбрал самую толковую, с цитатами из первоисточников, и начал читать.

Первым делом я наткнулся на Указ о вольных хлебопашцах. Двадцатое февраля 1803 года. Император Александр I. Я читал, перечитывал, вникал в каждое слово.