Страница 21 из 84
В голове уже начал складываться план. Не чёткий, не детальный — так, намётки, контуры. Много земли, много леса, много рук. И всё это работает впустую, потому что нет организации, нет технологий, нет нормального сбыта. А главное — есть вороватый управляющий, который тянет из имения последние соки, да ещё и детей в Москве учит на мои деньги.
Но это всё потом. Сначала — встать на ноги. Потом — осмотреться. Потом — разобраться с Ефимом Потаповичем. И только потом — браться за хозяйство.
— Василий, — обратился я, когда он завершил перечисление, — а картофель у нас сажают?
Василий сморщил нос, брови его сошлись на переносице, а губы искривились в гримасе отвращения — будто я предложил ему что‑то несъедобное, противное самой природе. Он даже слегка отклонился назад, отодвигая табурет.
— Картофель, ваше высокоблагородие? — повторил он, и в голосе его прозвучало неподдельное возмущение. — Да ведь это чёртово яблоко! Грех, чистое наказание господне! Не сажаем мы его, и вам, милостивый государь, не советую — беды не оберёшься.
— Грех? — удивился я. — С чего бы?
Василий перекрестился, глянул на икону в углу, потом заговорил, понизив голос, как о чём-то постыдном:
— Так ведь оно, ваше высокоблагородие, из нечистого места родом. Старые люди сказывают — первый куст на могиле блудницы вырос, дочери царя Мамерса, которая при жизни с дьяволом зналась. Потому и зовут его яблоком дьяволовым. Кто его ест — тот греху подвержен и в аду гореть будет. А ещё, говорят, оно человека в скотину превращает.
— Так это же просто овощ, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Его есть можно. Во многих странах уже…
— Никак нет, ваше высокоблагородие, — перебил меня Василий, и в голосе его послышалась твёрдость. — Мне ли не знать? В прошлом годе, когда недород был, барин наш соседний, Иван Петрович Араскин, велел крестьянам своим картофель сажать. Указ, говорит, свыше. И что вышло? Крестьяне его и есть не стали, так и выбросили. А которые попробовали — те отравились. У троих животы вспухло, одного даже скорчило всего, думали — помрёт. С тех пор у Араскина тот картофель и в подворье не сажают. А ещё я слышал, ваше высокоблагородие, что батюшка наш, отец Николай, с амвона говорил — негоже христианам питаться плодом, который сам сатана на землю обронил. Так что увольте, ваше высокоблагородие. На это чёртово яблоко и смотреть-то тошно.
Я слушал его страстную речь и едва сдерживал улыбку. Картофель, который в моём времени был вторым хлебом, здесь называли «чёртовым яблоком». Отравления — да, бывали. Кто ж знал, что зелёные клубни есть нельзя? А плоды — ягоды, которые на кустах растут, — вообще ядовиты. Но вместо того, чтобы разобраться, люди верили в блудницу на могиле и дьявольское наваждение.
В голове у меня вертелся ответ, едкий, как та самая рябиновка: «Вы не любите картофель, потому что не умеете его готовить». Я чуть было не ляпнул это вслух, но вовремя прикусил язык. Ещё не хватало, чтобы в первый же день моего «пробуждения» я начал спорить с верным денщиком о картофеле. Скажет ещё, что бес в меня вселился.
Я промолчал. Но про себя отметил: картофель — это важно. Это то, что может накормить крестьян зимой, когда хлеба не хватает. Это то, что растёт на любой земле, даёт урожай в два-три раза выше, чем рожь, и не требует таких трудозатрат. В моём времени я строил овощехранилища и знал, как правильно закладывать корнеплоды на зиму. Здесь это знание могло стать настоящим сокровищем.
«Внедрить, — подумал я. — Но не через указ, не через принуждение. Личным примером. Засажу своё поле, выращу урожай, накормлю дворню. Покажу, что это не „чёртово яблоко“, а вкусно, сытно и полезно. А отец Николай… с ним надо будет поговорить отдельно. Настоятель, который молитвой мор на скотину останавливает, — человек уважаемый. Если он благословит картофель, крестьяне и думать перестанут о дьявольском наваждении».
Я убрал эту мысль в долгий ящик. Потом. Когда встану на ноги.
— Вот и хорошо, — сказал я.
Василий помолчал, потом зашуршал чем-то. Я приоткрыл глаза. Он откуда-то достал бутылку из тёмного, почти чёрного стекла, с коротким горлышком и пробкой, залитой сургучом. Из тумбочки извлёк небольшой гранёный фужер.
— По заветам докторским, ваше высокоблагородие, — сказал он, ловко откупоривая бутылку. — Вениамин Карлович наказывали: перед сном непременно коньяку подавать. Для спокойствия душевного и укрепления сердечной мышцы.
Он налил янтарно-золотистую жидкость в фужер — ровно столько, сколько я выпивал в своём времени, когда позволял себе хороший коньяк после тяжёлого дня. В свете лампады и свечей напиток играл тёплыми, глубокими отблесками. Василий поднёс фужер к моим губам, поддерживая его снизу широкой ладонью, чтобы я не расплескал.
Отпил. Коньяк оказался мягким, с лёгкой дубовой горчинкой и долгим, тёплым послевкусием, которое разливалось по груди, успокаивая, согревая, прогоняя остатки дневного напряжения. Хороший коньяк, очень хороший. Видимо, полковник знал толк в выпивке.
— Добрый коньяк, — сказал я, когда допил до дна. — Откуда такой в нашей глуши?
— Из Нижнего, ваше высокоблагородие, — ответил Василий, пряча бутылку обратно. — Ещё до войны вы его выписывали. Ящик целый. Вот, берегли для вас, для часа, когда подниметесь.
Я кивнул. Берегли. Не продали, не выпили сами, не спустили на сторону. Спасибо и на этом.
— Ладно, — сказал я. — С картофелем понятно. А что с пчёлами? Мёд у нас есть?
Лицо Василия просветлело. Он даже подался вперёд, оживился, заговорил бойчее, с явным удовольствием:
— Мёд-то? Как не быть, ваше высокоблагородие! В наших лесах пчела дикая живёт. Бортничеством у нас исстари занимаются. Ещё при батюшке вашем покойном бортный лес был. Лес у нас богатый, липа, клён, ива — пчела любит. Мёд наш и в Нижнем знают, и в Москве, говорят, бывал.
— Расскажи подробнее, — попросил я, чувствуя, как внутри зарождается интерес.
Василий, довольный, что может поговорить о деле, которое ему по душе, начал рассказывать:
— Бортничество, ваше высокоблагородие, — промысел древний. Ещё при царе Алексее Михайловиче наши места мёдом казну платили. А уж мордва, которая по Миче живёт, те вовсе без мёда не мыслили жизни. В лесу дерево подходящее ищут — сосну или дуб, — дупло в нём долбят, или, как у нас говорят, бортю устраивают. Потом пчела туда заселяется. Осенью мёд забирают, воск топят.
— Много мёда берём?