Страница 19 из 84
Глава 6
Проснулся внезапно, как от толчка. В спальне никого не было, только за окном сгущались сумерки, отбрасывая длинные тени на половицы. Я лежал, смотрел в потолок и ещё раз осмысливал происходящее.
Если это не сон, не галлюцинация и уж тем более не медицинская кома — а всё говорило о том, что это не так, — то складывалось всё очень даже неплохо. Здесь меня однозначно не найдут. Я представил лицо Кольцова, когда до него дойдёт, что я исчез, — и на душе стало тепло. Осталось только разобраться с тем, что мы имеем здесь.
В этих неспешных, почти ленивых раздумьях я и дождался Василия. Он постучался — негромко, деликатно, как в дверь к тяжелобольному, — потом спросил из-за двери:
— Ваше высокоблагородие, позволите войти? Ужинать пора.
— Входи, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал хрипло, но не слишком жалобно.
Василий вошёл, неся тот самый столик, что был и в обед. На столике стояла глубокая тарелка с чем-то дымящимся, хлеб, кружка и, кажется, тарелочка с соленьями. Он ловко приладил столик на кровать, поправил подушки у меня за спиной и, как в прошлый раз, взялся кормить с серебрянной ложечки.
Ужин оказался проще обеда, но сытным. Густая каша — с крупными кусками говядины, таявшими во рту. Ржаной хлеб, свежий, с хрустящей коркой. И пиво — тёмное, густое, с горчинкой, которое Василий подавал мне прямо из кружки, поддерживая её снизу, чтобы я не расплескал.
— Василий, — сказал я, когда ложка проскользила по пустому дну тарелки. — Расскажи… об имении.
— Как скажете, ваше высокоблагородие, — он убрал тарелку, вытер мне губы чистой салфеткой, придвинулся ближе. Глаза его, обычно весёлые, посерьёзнели, он сложил руки на коленях, приготовившись говорить обстоятельно, по-деловому.
— Сколько земли? — спросил я.
Василий задумался, пошевелил губами, что-то подсчитывая. Потом ответил, старательно выговаривая слова, чтобы я, больной, понял:
— Земли, ваше высокоблагородие, всего… двенадцать тысяч десятин. Из них пашни — четыре тысячи, сенокосов — полторы, лесу — четыре с половиной. Остальное — под усадьбами, выгонами да неудобьями.
— Много, — сказал я, хотя понятия не имел, много это или мало. Двенадцать тысяч десятин звучали внушительно.
— Не так чтобы шибко много, ваше высокоблагородие, — Василий качнул головой. — Иные помещики и по сто тысяч имеют. Но и не мало, конечно. Имение ваше батюшка ваш покойный приумножал, да и вы прикупали, до войны ещё.
— А селения? — спросил я.
— Дозвольте, ваше высокоблагородие, начать с села, — Василий чуть подался вперёд, оживился. — Село у нас одно — Спасское. Вёрстах в трёх от усадьбы, на взгорке. Дворов в нём сто сорок, а жителей — двести двадцать душ мужского полу, да с жёнами да детьми — и вовсе под полтысячи наберётся. Село большое, торговое. По субботам базар бывает, съезжаются из окрестных деревень, торгуют кто чем. И церковь там, ваше высокоблагородие, белокаменная, ещё при императрице Елизавете строена. Небольшая, но ладная, с синим куполом да с золоченым крестом. Над рекой стоит, издалека видать. Звон у неё — на всю округу слышно, особенно в праздники.
— Батюшка есть?
— Как же без батюшки, ваше высокоблагородие. Отец Николай. Суровый такой, борода до пояса, голос — как труба иерихонская. Скажет слово — хоть крестьяне, хоть дворовые — все молчат, слушают. Но благостный, строгость его не от злобы, а от веры. Он и в прошлом годе мор на скотину молитвой остановил, и мужиков мирил, когда они из-за покосов дрались. Уважают его. И вас, ваше высокоблагородие, поминает каждую службу. О здравии вашем молится.
— Хорошо, — сказал я. — Надо будет отца Николая поблагодарить. Как окрепну — съезжу.
Василий улыбнулся, видимо, одобряя мои слова.
— А приход у него большой?
— Большой, ваше высокоблагородие. Вся округа к нему ходит — и ваши деревни, и соседские. Прихожан душ восемьсот, а то и больше. По праздникам — весь народ туда стекается. Отец Николай службу ведёт строго, по чину, певчих из крестьянских девок обучил, поют складно.
— А деревни? Сколько их и сколько в них душ?
— Шесть деревень, ваше высокоблагородие, — Василий начал загибать пальцы. — Всего в них — четыреста десять душ мужского полу. Самая большая — Стрельниковка, при реке Миче. Там сто двадцать шесть душ. Потом Вязовка — девяносто одна душа. Осинки — семьдесят семь. Березовка — шестьдесят три. Дубки — сорок девять. И Малая Мича — тридцать пять. Итого, вместе с селом Спасским, выходит шестьсот тридцать душ.
Я задумался. Шестьсот тридцать. Не много, но и не мало. При правильной организации — вполне достаточно, чтобы содержать имение и приносить доход.
— А что, — спросил я, — раньше больше было?
— Было, ваше высокоблагородие, — Василий вздохнул. — Да после войны-то… Многих в солдаты забрали, назад не вернулись. Кто на поле брани живот свой положил, кто от ран помер. А иные и вовсе в бега подались. Ефим Потапович их не больно искал, некогда ему было.
— Ефим Потапович, — повторил я. — Управляющий?
— Так точно, ваше высокоблагородие.
Я хотел спросить про доходы, но Василий опередил меня. Он заговорил сам, видимо, решив, что раз барин интересуется, то надо выкладывать всё, как на духу:
— Промыслы у крестьян, ваше высокоблагородие, разные. В Стрельниковке да Вязовке мужики лес пилят. Короба плетут, сани делают, дуги гнут. Есть и такие, что ложки режут — липовые, расписные. В Нижний возят, на ярмарку. Хорошо идут, да только много ли наторгуешь? Цена копеечная.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— В Осинках кузнецы живут. Добрые мастера, из деревенских. Косы, серпы, топоры плохенькие но куют. Для своих, для соседей. А на продажу — мало, потому как железа настоящего нет, плохое покупаем.
— В Березовке бабы холсты ткут да полотно отбеливают. Мужики же бондарничают — кадки, бочки, вёдра. В Дубках — плотники. Избы рубят, мебель простую делают. Для себя больше, но и на продажу бывает.
— В Дубках ещё смолокурней занимаются, — добавил Василий, оживляясь. — Дёготь гонят из берёзовой коры, скипидар. Товар ходовой, особо в городе. И дегтярное мыло варят — вонючее, зато руки отмывает и скотину лечит.
— А в Малой Мече? — спросил я, заинтересовавшись.
— В Малой Мече, ваше высокоблагородие, кожевенным делом промышляют. Шкуры дубят, выделывают — на сапоги, на шлеи, на сбрую. Тоже промысел доходный, ежели с умом подойти. Да только и там Ефим Потапович руку приложил — кожу продаёт за бесценок, а в лавке своей продаёт втридорога. Крестьяне и рады бы стараться, да не видят прибыли.