Страница 18 из 84
Василий строго глянул на конюшенного, поднёс ложку ко рту, но не ел — выждал, пока Фёкла Игнатьевна скроется в кладовой. Только тогда он отставил ложку и заговорил, понизив голос до шёпота:
— Тише ты, дурак. Язык-то попридержи. Его высокоблагородию полегчало, вот и заговорил. Да только это тайна покамест. Никому, слышишь, ни гугу.
Ивашка скис лицом. Губы его скривились, брови поползли вниз, и он весь как-то съёжился, будто ожидая удара. Василий заметил это неладное выражение, нахмурился.
— Ты чего это скуксился? Аль не рад, что его высокоблагородие в себя пришёл?
Ивашка вздохнул тяжело, покрутил в пальцах край скатерти.
— Да как вам сказать, Василь Лукич… Покамест его высокоблагородие в немощи лежали, на конюшне у меня тихо было. Никуда не ездили, ни по гостям, ни по делам. Дел-то — раз-два и обчёлся. А теперь… — он замолчал, сглотнул. — Теперь, поди, начнётся. Поездки, суета, разъезды. Мне, конюшенному, работы — невпроворот. Замотают совсем.
Василий слушал, и лицо его темнело. Он отложил ложку, повернулся к Ивашке всем корпусом, навис над ним, как грозовая туча. Заговорил тихо, но так, что каждое слово вбивалось, как гвоздь в сосновую доску:
— Вот дурак ты, Ивашка. Добра не помнящий. Ты забыл, как тогда, за коня майора, тебе шпицрутены полагались? Забыл, как тебя на конюшне высечь хотели, чтобы дух вон? А его высокоблагородие заступился, спас тебя. От тех шпицрутенов ты бы и богу душу отдать мог. А он тебя от смерти уберёг.
Ивашка сгорбился, опустил голову.
— А скажи, — продолжал Василий, — плохо ли тебе жилось при нём? Были мы с тобой босы и голодны?
— Не были, — тихо ответил Ивашка. — Сыты были, Василь Лукич. Грех жаловаться.
— А что, зря он тебя наказывал когда? Или за то дело, когда мы с тобой знатно прибарахлились, а он нам и слова е сказал? Забыл?
— Не наказывал, — совсем упавшим голосом сказал Ивашка. — И не ругал попусту. Простите, Василь Лукич, с дуру я это начал. Ради бога, простите.
Василий смягчился, положил тяжёлую руку на плечо конюшенному.
— Вот и хорошо, что понял. А теперь слушай: как встанет его высокоблагородие Михаил Андреевич на ноги, так дело ещё лучше пойдёт. Заживём — и сытно, и богато, и под защитой. Ты только молись за его здоровье, да работай не за страх, а за совесть. А остальное — приложится.
Он взял ложку, зачерпнул щей, отправил в рот. Ивашка сидел, потупившись, и молчал. Фёкла Игнатьевна вышла из кладовой.
— Хороши щи, Фёкла Игнатьевна! Наваристы!
Кухарка зарделась, поправила платок, улыбнулась.
— Стараемся, Василий Лукич. Для вас-то — всегда с душой.
Василий доел, вытер ложку о край скатерти, положил на стол.
— Спасибо, Фёкла Игнатьевна, накормили, напоили. Теперь пойду, дела есть. — Он поднялся, одёрнул рубаху. — Ивашка, ты иди, на конюшне приберись.
Ивашка молча кивнул, всё ещё глядя в стол. Василий вышел, и шаги его застучали по половицам, удаляясь к лестнице.
А Ивашка сидел, смотрел на пустой стол и думал о своей нехитрой жизни. И в голове его ворочалась одна мысль: «Нешто и вправду всё к лучшему? Барин встанет, заживём… А может, и вправду заживём».