Страница 17 из 84
Мужик, тащивший на спине к барскому дому перевязанную верёвкой охапку дров, привлёк моё внимание. Он был маленький, сутулый, в рваном армяке, который когда-то был серым, а теперь стал цветом земли. На голове — войлочная, кривая набок шапка, похожая на сплющенный гриб. На ногах — тряпьё, привязанное верёвками. И, кажется, лапти. Но сейчас лаптей не разглядеть — они превратились в большие комки грязи, которые шлёпали по жиже с чавканьем.
Я специально следил за ним: пойдёт ли он к парадному входу в дом? Нет, мужичонка даже не глянул в мою сторону. Он свернул за угол, туда, где, видимо, была дверь для челяди. И скрылся. Я проводил его взглядом и подумал: «Вот она, крепостная Россия. Человек тащит дрова для барского дома, а войти в парадную дверь не смеет».
Из дома вышел Ивашка — тот самый, поменьше, с редкой рыжеватой бородёнкой. Поклонился.
— Пора, ваше высокоблагородие, — сказал Василий, вставая. — Вам отдыхать надобно.
Меня покатили обратно. Маршрут был тот же: через холл к лестнице. Но тут слуги поменялись местами. Василий встал сзади, а Ивашка — спереди. Так, на два счёта, меня закатили на второй этаж. В спальне я сразу заметил его.
Шкаф.
Тот самый.
Но не такой, как в моём времени. Здесь он выглядел иначе. Новый. Или, вернее, не новый, а почти новый — тёмный дуб, искусная резьба, массивные ножки, на которых он стоял, приподнявшись над полом. Именно из-за этих ножек, я так неудачно вылетел из него в темноте. В моём времени ножек не было — они, видимо, отвалились или их отпилили. А здесь шкаф стоял так, как и задумал мастер.
Не успел разглядеть его подробно — меня бережно перенесли на кровать. Уложили на спину, как и перед завтраком, под спину подсунули подушки, придавая телу вертикальное положение. Зачем? Я подумал было, что обедать можно и в коляске, а уж потом возвращаться в кровать. Но, возможно, это были рекомендации Вениамина Карловича. Доктор, который прописывает коньяк для сердечной мышцы, наверняка имеет и другие, не менее оригинальные взгляды на лечение.
Мне на кровать поставили небольшой столик — резной, с поднимающейся крышкой, явно сделанный специально для лежачих больных. Василий прогнал Ивашку, и мы остались вдвоём.
Обед был скромным, но сытным. Куриный суп — наваристый, с кусками мяса и морковью. Ржаной хлеб, тёмный, душистый, с хрустящей коркой. Мясная нарезка — тонкие ломтики варёной говядины, посыпанные солью и какими-то травами. И две маленькие рюмочки с водкой. Не чарки, не стопки — именно рюмочки, тонкого стекла, на низкой ножке. Тарелка, из которой Василий зачерпывал суп, была серебряной, с золочением, формы в стиле ампира с чёткими геометрическими линиями.
Василий кормил меня с ложечки, как малое дитя. Я чувствовал себя неловко, но продолжал играть роль тяжелобольного человека. Придётся терпеть.
— Ваше высокоблагородие желаете водочки? — спрашивал Василий, поднося ко рту то ложку супа, то кусочек хлеба.
— Желаю, — просипел я.
Василий улыбнулся, взял одну рюмочку, аккуратно поднёс к моим губам. Я отпил маленький глоток. Водка была хоть и мягкая, но в ней явно присутствовали нотки сивушных масел, не та к которой я привык в своём времени. Домашняя. Самогон, наверное, но хороший, очищенный.
— Ещё, — сказал я.
Василий дал мне допить рюмку. Потом, после супа, — вторую. Я пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как возвращается в тело жизнь.
Закончив с обедом, Василий убрал столик, убрал посуду. Поправил на мне одеяло, подоткнул его со всех сторон, как маленькому.
— Отдыхайте, ваше высокоблагородие, — сказал он, поклонился и вышел, притворив дверь.
Я остался один.
Тишина в доме стояла густая, только где-то далеко, на кухне, звякнула посуда да за окном крикнула птица. Я лежал, смотрел в потолок и думал.
Шкаф.
Он стоял в углу, массивный, тёмный, и я чувствовал его присутствие всем телом. Казалось, он ждёт. Приглашает. Манит.
Во мне разгорелось желание немедленно встать, подойти, открыть дверцы, заглянуть внутрь, увидеть ту самую пустоту, которая, возможно, ведёт обратно, в мой мир, в мой две тысяча восемнадцатый.
— Кантору не палим, — сказал я себе шёпотом. — Не сегодня.
Я отогнал эту мысль. Вдруг что — а меня проведать придут, а я у шкафа суечусь. И что я скажу? Что искал, куда нужду справить? Или что решил переставить мебель в первый же день, как пришёл в себя? Нет. Надо выждать. Ночь. Тишина. Когда все уснут, тогда и можно будет подойти, открыть, посмотреть.
А пока — отдыхать. Изучать обстановку.
Я прикрыл глаза. За окном светило солнце, в комнате было тепло, печь, видимо, топили всё утро. Подушки пахли чистым полотном и почему-то мятой. Сквозь закрытые веки пробивался золотистый свет, и я чувствовал, как тело расслабляется, как мысли путаются, как сон накрывает меня тяжёлым, тёплым одеялом.
Василий спустился вниз с подносом, на котором стояла посуда. Он прошёл через сени в людскую, где обычно обедала прислуга.
Помещение было просторным, но низким — потолок подпирали толстые потемневшие балки. В углу гудела большая русская печь, сложенная из белелёного кирпича, где любили вздремнуть в обеденный час дворовые девки. Вдоль стен стояли грубо сколоченные лавки, а в центре — длинный, дощатый стол, покрытый застиранной, но чистой льняной скатертью. Света было мало — коптили две свечи в железных подсвечниках да лампада перед иконой Спасителя в углу.
Василий положил посуду на стол, сел на лавку, тяжело опёршись локтями о столешницу. Ивашка, уже успевший пообедать с остальной прислугой, подсел к нему, пониже склонив голову.
В этот момент из-за печи вышла кухарка. Фёкла Игнатьевна — полная, пышнотелая женщина средних лет, с круглым румяным лицом и добрыми глазами. Передник её был чист, платок повязан узлом на затылке. Она несла в руках миску с парящими щами.
— Василий Лукич, — уважительно обратилась она, ставя миску перед денщиком. — Не побрезгуйте, отведайте щей, нынче добрые уварились, с говядинкой, с капусткой кисленькой. Как раз для вас.
— Благодарствую, Фёкла Игнатьевна, — кивнул Василий, принимаясь за еду. — Уважили.
Кухарка поставила рядом два ломтя ржаного хлеба, густо посыпанных солью, и, поклонившись, отошла к печи, где загремела посудой.
Ивашка дождался, пока она отвернётся, подсел поближе, зашептал заискивающе:
— Василь Лукич, а что ж это у нас… его высокоблагородие-то? Заговорил вроде? Я своими ушами слышал, как вы с ним беседовали. Неужто полегчало ему?