Страница 16 из 84
Мужик вздрогнул. Его глаза расширились, и в них вспыхнула такая радость, что я испугался — сейчас начнёт меня обнимать. Он вскочил с табурета, потом снова сел, потом вскочил опять.
— Ваше высокоблагородие! — голос его дрожал. — Господин полковник! Вы заговорили!
Василий сглотнул, привёл себя в порядок, опустился на табурет и заговорил, стараясь держаться спокойно:
— Я, ваше высокоблагородие, в вашем услужении состою. Денщик ваш, Василий, с вашего полку. Мы вдвоём при вас остались — я да Ивашка конюшенный.
Я обдумал это. Потом задал следующий вопрос:
— Кто я?
Василий задумался. На его лице отразилось смятение — как бы не обидеть барина, но и не сказать лишнего. Потом он просиял:
— Вы, ваше высокоблагородие, господин полковник Михаил Андреевич Стрельников. — Он запнулся, понизил голос и добавил уже грустно: — В отставке. По ранению.
Стрельников, — повторил про себя я. — Михаил Андреевич Стрельников.
Фамилия была почти такая как у меня. И имя совпало — Михаил Андреевич. Это радовало.
«В отставке по ранению», — повторил я про себя. Это не то чтобы что-то проясняло, но по крайней мере объясняло постельный режим, инвалидное кресло и заботу двух слуг. Полковник, тяжело раненый на войне.
Я задал следующий вопрос:
— Где мы?
Василий ответил чётко, как на экзамене:
— В вашем поместье, ваше высокоблагородие. Нижегородской губернии.
«Губерния, — подумал я. — Нижегородская. Это я дома. Ну, почти».
Значит, я не так далеко упал. Та же область, те же места. Только время — другое.
— Год? — спросил я, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле.
— Тысяча восемьсот четырнадцатый от рождества Христова, — ответил Василий.
Я выдохнул. Долго, медленно, как человек, который только что прыгнул с обрыва в воду и понял, что жив.
— Хорошо, — вымолвил я вслух.
Василий расцвёл. Улыбка расползлась по его бородатому лицу, глаза заблестели.
— Как же я рад, ваше высокоблагородие, господин полковник, слышать от вас слова! За год вы и слова не произнесли! Слава господу, свершилось!
— Василий, — тихо позвал я.
Он мгновенно оказался рядом.
— Слушай меня. Я плохо помню… всё. — Я пошевелил пальцами, показывая на голову. — Война, ранение… память отшибло. Ты мне будешь рассказывать. Всё. Что здесь да как, кто здесь есть, какие порядки. Понял?
— Понял, ваше высокоблагородие, — кивнул Василий. — Всё расскажу, как на духу.
— И ещё, — я понизил голос до шёпота. — Никому, слышишь, никому не говори, что я в памяти. Для всех я по-прежнему… того. Болезный. Понял?
Василий удивлённо поднял брови, но кивнул.
— Как скажете, ваше высокоблагородие. Стало быть, для всех чужих — больной.
Он улыбнулся, и в этой улыбке была такая преданность, что я на секунду задумался: а заслужил ли я её? В прошлой жизни я был никем для таких людей. Просто начальник, который подписывает бумажки и ругается на срывы сроков.
Здесь, похоже, всё будет иначе.
Солнце пригревало всё сильнее. Я откинул голову на спинку коляски, закрыл глаза и попытался обдумать, что будет дальше.
Поместье. Крестьяне. Барщина или оброк — надо будет разобраться. Хозяйство, которое, судя по всему, пришло в упадок за год болезни полковника. Там, в две тысячи восемнадцатом, меня ждут тюрьма, конфискация и Кольцов с Фельдманом, которые потирают руки в ожидании, когда я сяду.
А здесь? Здесь не совсем понятно, но похоже я полковник, барин. Здесь у меня есть время подумать, осмотреться и решить, как жить дальше.
Василий снова предложил мне испить из чашечки, поднёс её к моим губам. Не то чтобы мне понравилось в прошлый раз, но… вкусно. Не по вкусу вкусно, а по сути. Я хорошенько отхлебнул, чувствуя, как тепло растекается по груди, расправляет лёгкие, прогоняет остатки утренней слабости.
Откинул голову на подушки и спросил тихим, нарочито больным голосом — так, чтобы каждое слово давалось с трудом:
— Что это… доктор прописал?
Василий заулыбался, довольный, что я проявил интерес. Он пододвинул табурет поближе, уселся на него верхом, как в седле, и начал перечислять, загибая пальцы:
— Да, ваше высокоблагородие, господин полковник. Доктор Вениамин Карлович — хороший, грамотный шибко. Прописал он вам, значит, после завтрака — рябиновку. Сие есть настойка на ягодах рябины, для возбуждения аппетиту и крови для очищения.
Я кивнул, делая вид, что запоминаю.
— В обед, — продолжал Василий, — велено давать вам водки, два шкалика. Сперва перед едой малую толику, а остальное после, чтобы… — он замялся, подыскивая слова, и наконец выпалил: — Для улучшения послеобеденного сна. Спиртное, значит, сон укрепляет.
— А после ужина? — спросил я, уже предвкушая.
— После ужина, ваше высокоблагородие, пиво ячменное, не более штофа. — Василий поморщился, видимо, вспоминая наставления доктора. Потом, ломая язык, выговорил: — Для укрепления пищеварительных соков.
Я чуть не крякнул от удовольствия. Вот это доктор! Вениамин Карлович, надо будет запомнить. Такой подход к лечению мне импонирует. В моём времени такие рецепты на вес золота.
— А перед сном? — подначил я Василия, хотя уже догадывался.
— Вечером, перед сном, — денщик понизил голос, как словно сообщал великую тайну, — коньяку, чарку. Для… — он снова запнулся, потом выпалил: — Для спокойствия душевного и укрепления сердечной мышцы.
Я допил положенную порцию рябиновки. На душе стало хорошо. Тепло разлилось по телу, лёгкие расправились, и даже солнце, которое до этого казалось слишком ярким, теперь светило ласково и приятно. Прикрыл глаза, делая вид, что дремлю, а сам исподволь осматривался.
Терраса, на которой мы сидели, выходила на широкий двор. Снег ещё лежал кое-где — в низинах, под заборами, в тени дома, — но уже почернел, осел, превратился в грязные, ноздреватые комья. Земля под ним оттаяла, и теперь весь двор был размешан в колдобинах, наполненных жидкой грязью. Колея от телег глубоко врезалась в размякшую землю, и эти колеи тянулись от ворот к амбарам, к конюшне, к людской избе, которую я разглядел за плетнём.