Страница 15 из 84
Глава 5
Очнулся я от мерзкого, визгливого голоса незнакомой женщины. Голос резал ухо.
— Барин наш! Барин упал! Да ещё и обмочился!
Следующим я услышал низкий, раскатистый голос мужчины. Он ответил женщине с такой глухой угрозой, что даже мне, полуживому, стало понятно: спорить с этим человеком себе дороже.
— Тихо, дура! Что орёшь? Не видишь — его высокоблагородию господину полковнику плохо.
Пауза. Потом голос обратился уже ко мне:
— Ваше высокоблагородие Николай Андреевич? Как вы-с?
Я лежал на животе и чувствовал себя отвратительно. Сколько времени я провалялся в таком положении — не знаю, но лёгкие мои будто сплющились, из них воздух выходил только с сипом и кряхтением. Попробовал что-то сказать — из горла вырвался только хрип.
Мужской голос, уже без паники, распорядился:
— Неси скорее чистой воды да тряпицу. Обмыть надобно Николая Андреевича и в кровать уложить. — И добавил с укоризной: — Разве не видишь, дура, что его высокоблагородие не могло справить нужду в кровать? Потому и встал, от того и упал без нашей-то помощи.
Женский голос ответил с ехидцей, от которой у меня зачесались кулаки:
— А раньше ничего, справлялся и в кровать.
— Заткнись, шалава подзаборная! — рявкнул мужик.
«Ничего себе, — подумал я, продолжая лежать неподвижно, — драма тут разворачивается. Прямо театр».
Через короткое время пришла женщина. Что-то тёплое и влажное прикоснулось к моим ногам и, прости господи, к заднице. Меня аккуратно перевернули на бок, и я наконец смог рассмотреть своих помощников.
Мужик оказался здоровенным бугаём. Косая сажень в плечах, ручищи огромные, бородища чёрная, густая. Но глаза — добрые, даже можно сказать, ласковые.
Женщину я разглядел плохо — она мелькнула перед глазами серым пятном в платке, но голос её я запомнил.
Обмыли меня быстро. Потом тот же бугай бережно подхватил меня под мышки — я почувствовал силу его рук, — подтащил к кровати, уложил и поправил одеяло.
— Отдыхайте, ваше высокоблагородие, — сказал он. — Скоро позавтракаем.
Я попробовал кивнуть, но, кажется, просто дёрнул головой. Бугай понял по-своему, улыбнулся в бороду и вышел.
Женщину я увидел позже. Она принесла еду, но сейчас была тиха, как мышь, потому что за её спиной стоял тот самый мужик со столиком. Меня покормили с ложечки. «Ничего себе сервис», — подумал я, с трудом проглатывая кашу. Каша была из злаков — то ли овсяная, то ли полбенная, с добавлением каких-то ягод. Вкусно, но ничего особенного. Напоили меня каким-то отваром — точно не чай. На вкус — так себе, горьковато, пахнет травой, и ни капли сахара.
Потом эти двое удалились, и я остался один.
Лежал на спине, смотрел в высокий, побеленный потолок и пытался осмыслить происходящее. Тело было моим. Руки мои, те же шрамы на пальцах рук, все на месте.
Голова гудела. Не с похмелья, а от непонимания. Дом в Вязовиках. Темнота. Падение. И вот я здесь.
Где-то через полчаса, когда я уже устал думать о произошедшем, в комнату вошли двое. Первый, которого я уже знал. Второй — мужичок поменьше, с редкой рыжеватой бородёнкой, в простой рубахе, подпоясанной верёвкой. Он катил перед собой конструкцию, которую я сначала не понял. Кресло. Но не обычное — с двумя большими деревянными колёсами по бокам и одним маленьким спереди.
Инвалидное кресло. Не иначе.
— Ваше высокоблагородие, — мужик склонился надо мной, — мы вас на коляску пересадим. Доктор велел на воздухе быть, солнышко нынче ласковое.
Меня аккуратно приподняли, пересадили в коляску. Укрыли одеялами, на голову надели меховую шапку — тяжёлую, тёплую — и покатили из комнаты.
Я старался не привлекать к себе внимания, но краем глаза осматривался. Обстановка была старинной. Не «под старину», не новодел из лакированной фанеры, а настоящей. Стены завешаны коврами, полы паркетные. Мебель тяжёлая, резная, из массива дуба, что, кажется, простоит ещё сто лет. Никаких проводов, никаких розеток, никаких пластиковых окон. Дерево, камень, бронза.
Мы подкатились к лестнице. Широкой, с резными балясинами, покрытой тёмным лаком. Здоровый мужик встал спереди коляски, тот, что поменьше, — сзади. И так, бережно, ступенька за ступенькой, меня спустили. Потом покатили по холлу — высокому, светлому, с большими окнами — и выкатили из дома.
Я зажмурился. Солнце било прямо в глаза, яркое, весеннее. Когда открыл, увидел террасу. Большую, деревянную, с резными перилами. Неподалёку стоял небольшой столик, накрытый белой скатертью. Мужичок с редкой бородёнкой убежал куда-то, а здоровяк сел рядом на табурет.
Я молчал. В голове крутилась одна и та же мысль: «Что за хрень?»
Антураж всего увиденного меня не то чтобы шокировал — я был в таком состоянии, что шокировать меня могло только появление Кольцова с повесткой. Но заставлял усомниться в собственной умственной дееспособности. Я начал прокачивать ситуацию в голове.
На ум пришёл художественный фильм «Шоу Трумана», который я недавно смотрел интернете. Там главному герою тоже устроили декорации жизни с актерами играющими окружение героя. Я начал вертеть головой, пытаясь рассмотреть видеокамеры, микрофоны, какие-нибудь ляпы — провода, не замаскированные динамики, блики объективов.
Ничего.
Никаких камер. Никаких проводов. Дом стоял настоящий, старый, пахло деревом, дымом, землёй. Солнце грело по-настоящему.
«Да и зачем меня встраивать в какое-то шоу? — подумал я. — В моём случае это точно не требуется. Меня бы просто поймали, посадили и, наверное, даже немножко пытали. А не это вот всё — с инвалидными креслами, и архаичными декорациями».
Я решил пока прикинуться ветошью. Сидеть тихо, слушать, смотреть, не подавать признаков активной жизни. В конце концов, если я в теле кого-то больного, то пока продолжу им быть.
Мужик, однако, не торопился уходить. Он сидел на табурете, сложив ручищи на коленях, и смотрел на меня с такой надеждой, что мне стало не по себе.
Потом он поднёс к моему рту небольшую округлую чашку, явно декорированную военными атрибутами, гербами…
— Испейте, ваше высокоблагородие, — сказал он негромко. — Это доктор велел.
Открыл рот, сделал глоток. Жидкость обожгла горло — крепкая, терпкая, настоянная, кажется, на рябине. Я откашлялся, и — о чудо! — лёгкие расправились, в груди стало легче.
Я пошевелил губами, прочистил горло и сиплым, тихим голосом спросил:
— Кто ты?