Страница 14 из 84
Вышли на улицу. Солнце уже село, но небо на западе ещё горело оранжевым. Снег сиял, воздух был чистый, прозрачный. Пахло весной. Не городской весной, с гарью и мокрым асфальтом, а настоящей — талым снегом, прелой листвой и чем-то ещё, что я забыл уже, как пахнет.
— Красота-то какая, — сказал я. Давно я не курил, бросил лет десять назад, но сейчас, на свежем воздухе, после стопки, захотелось вдруг.
— Миш, ты что ли куришь? — спросил дед,.
— Вроде как бросил, — ответил я. — Но вот когда немножко выпиваю, то бывает, что покуриваю.
— Понял тебя, — дед кивнул. — Я тоже иногда покуриваю. И тоже когда накатывает. Особенно после второй.
Он зашёл в калитку, скрылся в соседнем дворе. Вернулся через пару минут с обычной тетрадкой в клетку и шариковой ручкой.
Вернулись в дом. Для начала вспрыснули это дело — налили ещё по одной. Дед сел за стол, расправил тетрадный лист, начал выводить:
«Расписка. Я, Василий Петрович Зайцев, получил от Михаила Андреевича…»
— А фамилия-то твоя как?
— Стрельцов, — ответил я.
— Михаила Андреевича Стрельцова, — продолжал выводить дед, — денежные средства в сумме трёхсот пятидесяти тысяч рублей за проданный дом по адресу: деревня Вязовики, улица Солнечная, дом номер четырнадцать. Претензий не имею. Расчёт произведён полностью'.
Я перечитал. Всё верно.
— Добавь, — сказал я, — что дом продан без обременений.
Дед поднял бровь, но добавил. Поставили подписи. Я свою вывел чётко, без росчерков. Дед — с нажимом, старательно, как в школе.
— Ну, — сказал он — махнём по стопочке?
— Махнём.
Я достал из холодильника ещё одну бутылочку водки и палку колбасы. Дед споро расчехлил её, нарезал на тонкие кружочки, которые выкладывал на небольшую белоснежную тарелку. Нож был острый, движения — привычные, наработанные.
— Рассказывай, Василий Петрович, — сказал я, разливая. — Как живёшь, чем дышишь.
Дед, вдохновлённый выпитым и удачной сделкой, разговорился. Живёт он со своею старухой, Зинаидой Павловной. Пенсии хватает — не шикуют, но и не голодают. Сад, огород — картошка, морковка, свёкла. Лодка есть, «Казанка» старая, но ходит. Рыбачит нередко, сеточку бывает ставит. Сразу по весне, как лёд сойдёт, рыбки много — щука, окунь, лещ. Солит, вялит — на долго хватает.
— Вот и этой весной, — мечтательно сказал дед, — как лёд тронется, пойдём с тобой, Миш. Покажу места. Там у нас такие омуты — рыба нерестится, руками брать можно.
— Договорились, — кивнул я.
Дед, вспомнив что-то, кряхтя поднялся, пошёл в переднюю комнату. Вернулся с комплектом постельного белья.
— Вот, — положил на стул. — Чистое, сестрица держала для гостей. Ну, чистое условно — три года, наверное, его никто не стирал. Но постелешь — сойдёт.
Я взял бельё — простыни, пододеяльник, наволочки. Сойдёт.
— Спасибо, Василий Петрович.
Время шло к позднему вечеру. Мы вышли покурить — я решил поддержать компанию. Дед достал пачку «Примы» без фильтра. Протянул мне.
— Крепкие, — предупредил.
Я затянулся. Сто лет я не курил, и эти сто лет напомнили о себе мгновенно. Дым ударил в лёгкие, голова закружилась, меня жестко вольтануло. Я ухватился за стену, чтобы не упасть. Даже не докурил — выкинул сигарету в снег.
— Привыкать надо, — усмехнулся дед, затягиваясь своей.
— Надо, — согласился я.
Вернулись в дом. Дед допил свою стопку, собрался.
— Пойду, Миш. Старуха заждалась. Завтра забегу, покажу, где что во дворе. А ты отдыхай.
Я проводил до его ворот. Луна уже взошла, снег сиял серебром. Тишина стояла такая, что звон в ушах стоял. Дед скрылся за калиткой, я пошатываясь — водка всё-таки давала о себе знать — вернулся в дом.
В доме было тепло, печь гудела, убаюкивая. Я постелил бельё, разделся, завалился на кровать. Сознание поплыло, унося меня в сон. Беспокойный, тяжёлый сон.
Я проснулся от резкой боли в паху. Природа звала, и звала настоятельно. Спросонья, в полной темноте, я не сразу понял, где нахожусь. Луна за окном спряталась за тучи, в комнате было хоть глаз выколи.
— Твою мать, — пробормотал я, нашаривая ногами пол.
Голова гудела, во рту была пустыня. Я встал, пошатываясь, пошёл искать выход. В темноте перепутал направление — вместо двери в коридор нащупал какую-то другую. Дверца. Невысокая, деревянная.
Я открыл её, шагнул вперёд. Сначала почувствовал какое-то препятствие — навалился, и шагнул в пустоту, не находя опоры.
Падение было стремительным. Первый удар приняла грудь — обо что-то твёрдое. Потом, с грохотом, который показался мне оглушительным, лоб встретился с чем-то жёстким. Вспышка. Боль. Тишина.
Сознание покинуло меня.