Страница 57 из 68
Глава 41
Эльдар
Ржавые двери камеры скрипят, словно бы их пытают, и это стоны боли.
Я устало выдыхаю.
Хочется курить…
Глаза не сразу привыкают к свету, но как только в зашедшем внутрь силуэте я признаю человека, которого не ожидал сейчас увидеть, даже моргаю пару раз. Это правда он? Или это моя галлюцинация?
— Анзор? — голос дребезжит, отскакивая от голых стен эхом.
— Салам, брат, — протягивает он мне руку.
У нас сложные отношения. От любви до неприязни. От доверительной сердечности до яростных споров.
В последние пару лет он был зол на меня, что я, как он говорит, негативно влияю на его сына Саида. А я просто считал, что парень слишком сильно зависим от воли отца и боится его подвести, объяснял малому, что без собственных шишек не пробиться наверх так, чтобы вовремя сгруппироваться, когда придётся падать. А падать всё равно придётся. Вся наша жизнь — это взлёты и падения, нет иного.
— Ты как?
— Тебя увидел, стало лучше, — усмехаюсь.
Анзор усмехается в ответ. Протягивает мне выбитую из пачки сигарету.
Закуриваем…
Касается спиной стены, медленно скатывается вниз, копируя мою позу.
Вот так и сидим. Как два пацана на пятачке в молодости.
Парадоксально. Судьба свела нас тогда, когда мы оба не просто выросли, но ещё и успели посоперничать знатно. Кто бы знал, сколько мрачных тайн хранило наше детство… Мы с ним единокровные братья, хоть воспитал его другой отец и он до сих пор носит его фамилию. О том, что у матери Анзора Меседу и Меджида была связь, мы все узнали случайно… Только потому, что Анзора ранили и имеющийся у него в крови резус-конфликт показал, что подходящая редкая кровь есть только… у меня…
Молчать было нельзя, правда всплыла наружу. Мы были шокированы, но… не удивлены…
Когда-то я спас его, дав свою кровь. Теперь вот он сидит напротив меня в иорданской тюрьме и спасает…
— Я видел её, — произносит Анзор, делая глубокую затяжку. — Красивая женщина. Подходит тебе…
Усмехаюсь.
— А я ей?
Мы снова смотрим друг на друга.
— Если выбрал её, значит, подходит…
Мы оба понимаем, что это так. Такие мужчины, как мы, не ищут компромисс, а берут. Нас не забывают. От нас не уходят. Малика стала моей с того момента, как я в первый раз на неё посмотрел. Как и его Рада. Вот только мои обстоятельства сложились иначе… Я не смог удержать Малику тогда, когда нужно. Вот теперь и разгребаю…
— А ещё я видел его…
Сердце сжимается. На глазах проступают невидимые слёзы.
Мой разум всё ещё отказывается принять, но сердце… Сердце просто в бешенстве… У меня есть СЫН…
— Он так похож на тебя, Эльд… И назвала она его так же…
Дышу. Хрипло, рвано, громко…
— У твоего сына должен быть отец…
— Меня будут судить. Адвокат говорит, обвинения серьёзные. В последней партии груза обнаружили несколько тонн трамадола, незадекларированного. Понятное дело, никакого отношения к этой гадости я не имею, но…
— Завтра я встречаюсь с представителями королевской семьи, — твёрдо произносит Анзор. — Начнётся серьёзное разбирательство… А ещё я представил суду очень интересные факты…
Мы переглядываемся. Я знаю, о чём речь. Догадывался. Но не хотел ворошить прошлое, думая, что старое осталось прахом…
— Всё-таки она… — произношу, прикрывая глаза.
— Она уверяет, что её использовали, что она не могла иначе, но… Аллах ей судья. Раисат при смерти. Со дня на день отойдёт. Смерть мучительная. После тяжёлой онкологии… Будем считать, что это её расплата…
Мы оба молчим, смотрим в пустоту…
Мы молчим, вглядываясь в темноту. В ней слишком много теней прошлого. Тех теней, что никогда не рассеиваются в горах, накладываясь на следующие поколения…
Анзор
Когда я рассказывал эту историю Малике два часа назад, она дрожала.
Вставала, садилась, заламывала руки. Тихо плакала, потом не выдерживала и уходила в истерику… Да, правда наших родов очень болезненная. И иногда её действительно приходится искупать кровью. Но парадокс именно в том, что в сухом остатке виной этой ненависти, вражды и обид всегда неизменно становится любовь… К сожалению, не все её формы бывают красивыми…
Всё началось много лет назад, когда поколение наших матерей и отцов было такими же буйными и молодыми, как мы, когда совершали свои самые главные жизненные ошибки. Одно высокогорное село, одна улица. Гаджи Гаджиев и Меджид Аскеров были соседями. А ещё на их улице жила одна красивая девушка, Меседу. Моя мать.
Ночи в горах длинные и холодные. Горячие сердца отчаянно рвутся к огню… Иногда этот огонь выходит из-под контроля. Так произошло и с ними… Меседу любила Меджида, а Меджид любил Меседу… Их связь могла перерасти в настоящую семью, ведь ничто тому не мешало. Кланы равного достатка и происхождения. В равной степени уважаемые. Так и думали молодые, когда позволяли себе много больше, чем должны были в рамках законов и адатов… Но никто не учёл, что в один прекрасный день Меджида призвали в армию, а Меседу… Спустя полтора месяца Меседу оказалась беременна мной.
Меджид пропал. Не потому, что был мерзавцем. В то время на Кавказе были неспокойные времена. Случилось так, что, будучи на службе, он оказался в плену, а когда вышел и вернулся в родное село… любимая была уже замужем за другим соседом — Гаджи. Тем самым, что воспитал меня как своего родного сына… Это был договор, писаный кровью моей матери. Она навсегда забывает любимого. Гаджи берёт её в жёны и спасает от бесчестия ту, что нагуляла… Никто и никогда не должен был узнать, что я не сын Гаджиева…
Это драма нашей семьи. Её тёмные тайны, её обиды и увечья, но… никогда не стоит забывать, что драма, как и счастье, всегда бывает субъективной. Всегда есть кто-то, кто радуется, когда ты горюешь, — и наоборот…
Гаджи любил Меседу. Но и его любили… Сестра Меджида, Раисат…
Вот такой сложный любовный четырёхугольник. Вот только ответной любви там не было…
Рано или поздно страдания переходят в ненависть. Они растут, мутируют, приобретая жуткие, извращённые формы… Вот в такой форме и была несчастная, безответная любовь женщины, которая так и не устроила своё женское счастье… Она не винила того, кто не любил в ответ, но винила брата, который вместо того, чтобы забрать Меседу, пропал, дав свободу действий другому… Да и не любил Меджид Гаджи. Даже если бы Гаджи пришёл свататься к Раисат, ему бы не дали добро.