Страница 56 из 68
Глава 40
— Говори, дочка… — дед как всегда спокоен и бесстрастен.
Это возраст, наверное.
А может, характер.
Мужчины гор суровы, даже если годами живут в окружении пустыни.
— Я люблю его… — произношу сипло, рваным голосом. — Наверное, звучу жалко, дедушка. Наверное, для мужчин мои слова ничего не значат… Про любовь не принято говорить у нас…
— Неправда, Малика… — улыбается дед. — Не принято у слабаков… Храбрецы и поэты никогда не перестают о ней говорить. Любовь — основа всего. Она начало… Другой вопрос, что ошибается тот, кто не там её ищет. Была ли любовь в Эльдаре, когда он обманул тебя, юную неопытную девушку, у которой не осталось никого в жизни?
Я набираю воздуха в лёгкие. Смотрю в глаза дедушке. Наверное, это второй раз в жизни. Первый — когда он сказал, что с решением Аббаса забрать сына ничего не поделать.
— Да. Я верю, что была. И есть. Но не это важно…
Он не перебивает, даёт высказаться…
— Любовь ведь не в том, чтобы брать… Мне достаточно и моей любви… В своей любви я уверена, пусть… слова царапают горло. — Он, наверное, потерял в неё веру…
— Ты не чувствуешь удовлетворения от мести, Малика. Это предсказуемо. Так всегда… Как правило, мстят те, на ком просто лежит бремя, а не те, кто реально жаждет отмщения. Ты исполнила свой долг перед семьёй…
— Почему Аббас не отомстил отцу Эльдара?! При чём тут Эльдар?!
— Не страшно потерять свою жизнь. Страшно потерять родного… Самого родного… Как в ситуации с твоим сыном, Малика. Ты ведь потому пошла на предательство своего любимого, потому что испугалась за сына…
— Это жестоко! — нервы сдают. Я заламываю руки, ходя по комнате. — Я не хочу его смерти! Я не смогу смотреть в глаза мальчику, который так сильно на него похож! Это его отец!
— Эльдар вряд ли умрёт, если ты боишься смертной казни, Малика. Как правило, её заменяют на длительное заключение в таких случаях. Иордания подписала кучу конвенций о правах, и…
— Я люблю его, — повторяю я, смотря на дедушку. — Если ты говоришь, что о любви говорить не зазорно, я буду говорить об этом снова и снова. Он не предал меня. Он… он…
— Малика… — усмехается дедушка. — В тебе говорят женские эмоции… На Кавказе честь плетётся, как ковёр, из слов «долг», «имя», «семья». Она требует ответов не потому, что хочет крови сама по себе, а потому что боится, что без ответа имя семьи развалится, как дом без крыши. Но ответ — это не закон природы, это человеческая рука, которую можно сжать в кулак или раскрыть в покаянии. За свои годы я видел женщин, которые прятали детей, чтобы они не унаследовали вражду. Видел стариков, которые плакали от того, что их юность запятнана иного рода обязательствами. И видел тех немногих, кто, рискуя позором и непониманием, говорили: «Хватит». Я не оправдываю и не прославляю насилие. Я говорю о том, как оно живёт в повседневности — во взглядах, которые спрашивают у тебя, каким будет ответ, в дверях, которые открываются медленнее, потому что всегда есть страх, кто стоит за ними, в праздниках, где радость всегда с примесью тревоги. И ещё о том, что в этом есть и другое — глубоко человеческое стремление к справедливости, к тому, чтобы слово «честь» не стало прикрытием для боли и позора. Многие поколения уже ломали и перегибали эту традицию — медленно, часто молча: через дипломы, миграцию, законы и, что важнее, через прощение. Прощение не слабость; прощение — это та редкая сила, которая может разорвать цепь, не отправляя в неё новых звеньев. Но только простить надо искренне, иначе это уже просто трусость и нежелание брать на себя ответственность. Аббас не простил, но это его война. А ты простила, Малика?
— Я хочу не знать, что такое жить по правилу мести. Я хочу, чтобы мои дети знали историю своей семьи без отравляющего шёпота о том, что ты в долгу, ты обязан. Я хочу научиться хранить честь, не разрушая жизни. Иначе всё бессмысленно… Будущему нет места там, где позади только разрушение. Я сыну своему должна передать память, а не клеймо… Он должен знать любовь — и, может, тогда не совершит тех ошибок, что совершил его отец. Мать Эльдара жила в абсолютной нелюбви. Я не знаю, любил ли Меджид своего сына, но что-то подсказывает мне, что если они так просто перестали общаться, любовь там соседствовала с теми ещё проблемами и отчуждённостью… Может быть, Эльдара никто и не научил любить тогда? В его жизни не было примера…
— Оправдания, Малика… Оправдания — это не прощение…
— Я не оправдываю, — теряю надежду, впадаю в отчаяние. — Я просто люблю. Без причин и условий…
Я смотрела в окно. Слёзы текли из глаз градом.
Спиной я ощущала, что дед всё ещё был рядом, хоть мы уже и закончили разговор…
— Твои мать и сестра тоже были такими эмоциональными, Малика. И тоже слишком верили в любовь. Для них это стало плохим качеством. Я был против брака твоей матери с отцом. Он не был ей парой. Увёз её в Россию… А Луиза… Луиза была как ветер… Никого не слушала и не слышала ничего… Неправильно для женщины…
— Я не смогу жить с мыслью, что я убила свою любовь, дада…
— Бездействовать… А кто говорит о бездействии, Малика? — усмехается дедушка. — Ты закрыла долг. Сын у тебя. Требования Аббаса выполнены. Теперь действуй.
Я резко обернулась на дедушку.
То, что он сейчас говорил, вселяло надежду…
— У нас дома кое-кто в гостях, Малика. Я хочу вас познакомить.
Двери гостиной открываются, и к нам выходит высокий статный мужчина с небольшой бородой. Породистый. Похожий на Эльдара. Даже вроде бы и не чертами, а скорее сильной аурой, энергетикой, харизмой.
— Здравствуй, Малика, — произносит он низким баритоном. — Меня зовут Анзор. Ты не знаешь меня. Я брат Эльдара по отцу и приехал за ним. А ещё привёз твоей семье правду, которую вы не знали…