Не люби меня

Глава 41. Вместе

Карина

Всё началось постепенно. Не в один момент, не в одну встречу, а постепенно, как оттаивает что-то замёрзшее. Медленно, незаметно, и только потом вдруг понимаешь — оттаяло.

Он звонил по вечерам. Не каждый день — через день, иногда через два. Коротко, без длинных разговоров — спрашивал как дела, рассказывал что-нибудь короткое, иногда просто молчал несколько секунд прежде чем говорить, как будто привыкал к самому факту звонка. Я отвечала. Иногда говорили долго, иногда пять минут.

Макс однажды прошёл мимо кухни пока я разговаривала, услышал что я смеюсь, остановился в дверях и посмотрел на меня с выражением человека у которого всё сложилось.

— Это он? — спросил он.

— Иди в комнату, — сказала я.

— Это он, — сказал Макс удовлетворённо и ушёл.

Мы встречались по субботам — сначала в том же кафе на Чистых прудах, потом в других местах.Иногда выбиорал он, иногда выбирала я. Он выбирал хорошо — не пафосно, не демонстративно, просто хорошие места, где было тихо и можно разговаривать. Я думала, что он умеет это, просто раньше не применял.

Однажды он привёз меня на крытый каток на ВДНХ.

— Ты катаешься на коньках? — спросила я.

— Нет.

— Я тоже нет.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Чтобы попробовать.

Мы взяли коньки, вышли на лёд и немедленно оказались на уровне пятилетних детей, которые держались за бортик. Алексей Тихомиров — владелец бойцовских клубов, человек с прямой спиной и тяжёлым взглядом держался за поручень с таким сосредоточенным выражением лица, как будто это был вопрос жизни и смерти.

Я держалась за него.

Не за поручень — за него, за рукав его куртки, потому что иначе упала бы немедленно.

— Это ужасно, — сказала я.

— Да, — согласился он.

— Зачем мы здесь?

— Ты смеёшься, — сказал он.

Я смеялась по-настоящему, громко, запрокинув голову как когда-то у служебного входа в «Шафране» на той фотографии которую он хранил в папке. Я вспомнила об этом прямо сейчас и засмеялась ещё сильнее, и чуть не упала, и он поймал меня за локоть — неловко, потому что сам еле держался на льду.

— Ты специально, — сказала я.

— Нет.

— Специально выбрал каток, потому что знал что я буду смеяться.

Пауза.

— Может быть, — сказал он.

И в его голосе было то самое — маленькое, почти ничего. Которое я уже научилась слышать.

Мы простояли у бортика сорок минут и не проехали ни метра. Это был, наверное, худший каток в истории катков. Но домой я ехала с тем тёплым и лёгким чувством внутри, которое появлялось теперь всё чаще.

Он менялся медленно.

Я видела это — не в больших вещах, в маленьких. В том, что стал иногда рассказывать первым, не ждать пока я спрошу. В том, что однажды сказал — мне понравился твой выбор кафе, хочу такой же найти у нас за городом — и «у нас» произнёс без паузы, как будто это было обычным словом. В том, что перестал прятать то живое в глазах — просто перестал, как будто решил что незачем.

Иногда он всё ещё закрывался по привычке, по старой схеме. Я видела это тоже, как что-то в лице становилось закрытым, как появлялась та броня которую я знала хорошо. Тогда я не пыталась пробиться. Просто ждала. Он сам открывался — не сразу, но сам.

Учился. По-настоящему учился — неловко, с усилием, как учатся взрослые люди тому, что детям даётся легко. Не всегда получалось. Но он пробовал.

В феврале он приехал к нам.

Позвонил заранее, спросил можно ли зайти. Я сказала — можно. Предупредила Макса.

Макс не знал всего. Я не рассказала, что Алексей подвёл его за тот стол, что человек рядом, который «сегодня везёт» сидел там по чужому приказу, что в стакан что-то налили не случайно.

Это была моя ноша. Не его. В восемнадцать лет хватило проиграть. Не хватало знать ещё, что проиграл подведённым. Он встречал Алексея со своим знанием, что тот связан со мной, что долг закрыт, что я была у него два месяца. Этого хватало. Остальное останется со мной.

Макс встретил его в коридоре с таким выражением лица, как будто готовился к переговорам государственной важности.

— Это ты тот мужик с папоротником? — спросил он.

— Да, — сказал Алексей.

— Понятно, — сказал Макс и пошёл на кухню ставить чайник.

Я смотрела на Алексея.

Он смотрел на меня.

— Нормально прошло? — спросила я тихо.

— Да, — сказал он.

Мы пили чай втроём на нашей маленькой кухне с облупившейся краской на подоконнике и холодильником который гудел громче, чем положено. Макс рассказывал про курсы — много и с деталями, как всегда. Алексей слушал. Не вежливо, не для вида — по-настоящему слушал, иногда задавал вопросы короткие и точные, как умел.

Потом Макс куда-то ушёл — дипломатично, по-тихому и мы остались вдвоём на кухне.

Алексей посмотрел на стол.

— Расскажи, — сказал он.

— Что?

— Про этот стол.

Я смотрела на него.

— Зачем?

— Хочу знать.

Я рассказала — про «Авито», про пятый этаж, про лифт который не работал. Он слушал с тем выражением, с которым слушал теперь всегда — внимательно, по-настоящему, запоминая.

— Тяжело было? — спросил он.

— Стол тяжёлый, — сказала я. — Но мы справились.

— Я имею в виду вообще.

— Вообще, — повторила я и думала секунду. — Да. Но мы справились. Вдвоём.

Он кивнул.

Молчал немного.

— Я не умел так, — сказал он наконец. — Справляться с людьми рядом. Всегда один.

— Знаю, — сказала я.

— Это неправильно.

— Я тоже знаю.

Мы смотрели друг на друга через наш «Авитошный» стол с царапинами, и в этом была какая-то правда — что вот здесь, на этой кухне, а не в особняке за городом, что-то становилось на место. Не всё. Не сразу. Но что-то.

В конце февраля он сказал:

— Приедешь в субботу?

Я смотрела на него.

— Зачем?

— Пётр Иванович говорит — ещё пара недель и можно сажать. Земля оттаивает.

Я думала секунду.

— Папоротник?

— Да.

— Ты помнишь.

— Я всё помню, — сказал он просто.

Я знала это.

Знала с самого начала, что он всё помнит, всё замечает, всё фиксирует. Это было частью схемы когда-то. Сейчас было чем-то другим.

— Приеду, — сказала я.

В субботу особняк встретил меня иначе.

Не чужим — просто другим. Я шла по холлу и узнавала — этот поворот, эта лестница, эта дверь в библиотеку. Всё было на месте, всё как было. Только я была другой внутри него.

Нина встретила у входа.

Улыбнулась.