Не люби меня

Глава 40. Домой

Алексей

Машина тронулась в половине одиннадцатого.

Я сидел на заднем сиденье и смотрел в окно — на снег, на огни, на субботнюю Москву которая жила своей жизнью совершенно независимо от того что происходило в небольшом кафе на Чистых прудах последние два часа. Город не знал. Город не хотел знать. Это было правильно — у города были свои дела.

Водитель молчал. Он всегда молчал, за что я его и ценил — редкое качество в людях, молчать когда надо молчать.

Я тоже молчал. Думал.

Два часа прошли иначе чем я ожидал.

Я ехал туда с готовностью к напряжению — к той острой живой тишине которая всегда была между нами. К её дерзости, к необходимости держать дистанцию, к привычному рисунку: она наступает, я закрываюсь, она находит трещину, я закрываю трещину. Это я умел. Это работало.

Ничего этого не было.

Она выбрала кафе с деревянными столиками и запотевшими стёклами и видом на пруд. Правильный выбор. Я оценил. Села напротив, обхватила кружку с чаем — у неё всегда мёрзнут руки, я это знал ещё с ноября и смотрела в окно на снег.

Не атаковала. Не защищалась.

Просто сидела.

Потом спросила — расскажи что-нибудь чего я не знаю. Про тебя.

Я думал секунду. Обычно на такие вопросы у меня стандартные ответы — что-то нейтральное, что создаёт впечатление открытости ничего не открывая. Профессиональный навык, отработан до автоматизма.

Вместо этого я сказал про сон.

Что плохо сплю с детства. Что просыпаюсь в четыре и не засыпаю. Что работаю обычно — это самое продуктивное время суток, когда всё тихо и мозг работает чисто.

Она слушала внимательно — не вежливо, а по-настоящему.

Она смотрела на меня и я видел как что-то переворачивается в её голове. Несколько недель она думала одно, теперь — другое. Маленькая вещь, незначительная. Но она переворачивала несколько воспоминаний.

— Теперь ты, — сказал я.

И она рассказала про чулан без окна в детском доме.

Легко, как рассказывают про то что давно переработано и разложено по полочкам. Не для жалости, не для эффекта. Просто ответила честно на честный вопрос.

Я слушал и думал о том что знал про детский дом из папки. Сухие факты — возраст, годы, имена. Ничего про чулан. Про то что после такого не любишь маленькие комнаты без окон.

В особняке все комнаты большие. Я не знал что это имело значение. Оказывается — имело.

Мог бы спросить, — подумал я. — Мог бы узнать. Не спросил.

Не потому что не хотел. Потому что тогда она была — объектом. Папкой с данными. Задачей которую нужно решить. А потом перестала быть и я не заметил точно когда.

Мы говорили два часа.

Не как в особняке, где каждый разговор был или дуэлью или изучением, где я искал информацию а она держала оборону. По-другому. Она рассказывала про Ленку которая опаздывает и объясняет пробками — живёт в десяти минутах пешком, но пробки. Я рассказывал как первые два года стоял на входе в клуб сам по пятницам — охрана стоила денег которых не было, приходилось экономить.

Она засмеялась негромко, немного неожиданно для себя самой, как смеются когда не планировали.

Я отметил это.

Ещё в ноябре, в ресторане — она смеялась иногда у служебного входа с коллегой, запрокидывала голову. Я видел на фотографии. Потом в живую — редко, быстро, как будто позволяла себе на секунду и сразу убирала. Сейчас не убрала. Это было хорошо.

Потом она спросила про клубы — не про деньги и схемы, а про то как начинал. Откуда взялась идея. Что чувствовал когда первый раз организовал бой, а не вышел сам.

Никто не спрашивал меня про это.

Точнее — люди спрашивали про цифры. Про оборот, про рентабельность, про планы расширения. Про то как я это чувствовал — не спрашивали. Незачем было. Это не деловой вопрос.

Она спросила.

И я ответил первое что пришло, не фильтровал.

Странно было. Стоять на входе и смотреть как другие делают то, что умею я и понимать что теперь это бизнес. Что я больше не участник, я владелец. Что-то в этом было правильным и одновременно — как будто чего-то лишился.

Мы сидели ещё час.

Говорили о разном — о её учёбе на заочном, о том почему именно юрфак, о Максе который вырастает в нормального человека. О книге с карандашной пометкой — она читала, сказала хорошая.

Перчатки. Купил на следующий день после подъезда в Бирюлёво — зашёл в первый попавшийся магазин, взял тёмные кожаные. Она заметила сразу. Конечно заметила — она всегда замечала мелкое. С самого ресторана это было одним из первых что я в ней отметил.

У метро я смотрел пока она не скрылась — тёмная куртка с капюшоном, быстрый шаг, руки в карманах. Знакомый силуэт. Я знал его с ноября. Знал с тех пор как смотрел через весь зал «Шафрана».

Потом сел в машину.

Можно ещё. Можно.

Я смотрел в окно на ночную Москву и думал о том что это слово весило неожиданно много. Больше чем контракт с четырьмя пунктами. Больше чем два месяца в особняке. Больше чем папоротник у порога.

Потому что всё предыдущее было моим — мои решения, моя инициатива, моя схема. Я двигал фигуры и знал куда они пойдут. «Можно» — это было её. Она сама решила. Без давления, без безвыходности, без долга брата за плечами.

Я не умею быть нормальным. Буквально — не умею, не знаю как. Никто не учил. Отец учил держать спину прямо и не показывать слабость и выполнять обещания. Это работало — всегда работало, это был фундамент на котором держалось всё остальное.

Но этого было недостаточно.

Это я понял поздно

В тридцать четыре, у подъезда в Бирюлёво, стоя без перчаток в минус восемь. Поздновато для таких открытий, конечно, но лучше поздно.

Машина шла быстро — дороги почти пустые, воскресенье уже, полночь. Москва засыпала. За Садовым стало тише, потом шоссе, потом лес по обеим сторонам.

Особняк встретил тишиной.

Нина давно легла. Охрана снаружи. Дом тихий и большой, как всегда, как семь лет. Я разделся в холле, повесил пальто. Снял перчатки, положил на полку.

Пошёл в библиотеку.

Папоротник стоял на подоконнике рядом.

Тёмно-зелёный. Живой. Терпеливый — как все папоротники, им всё равно сколько ждать, они просто растут.

Я смотрел на него и думал о весне. О том что надо будет посадить самому — не через Петра Ивановича, самому. Она сказала это дважды — значит важно. Я понял что важно не сразу, понял потом. Некоторые вещи, которые она говорила я понимал с задержкой, как сигнал который доходит не сразу.

Думал о том хочу ли чтобы она это видела.

Хочу.