Не люби меня

Глава 38. Я не умею по-другому

Карина

Он пришёл в среду.

Теперь не в «Шафран» — к подъезду. Я увидела его, когда пришла после смены — чёрная машина у тротуара, двигатель работает тихо, как дыхание. Он стоял рядом. Не в машине — рядом, у капота, в пальто, без перчаток. Февраль, ещё мороз, а он без перчаток.

Я остановилась.

Мы смотрели друг на друга через несколько метров заснеженного тротуара.

Люди шли мимо с пакетами, с телефонами, в своих жизнях — никому не было дела до двух человек, которые стоят и смотрят друг на друга у подъезда в среду вечером.

— Замёрз, — сказала я наконец.

— Нет.

— Без перчаток в минус восемь.

— Я не замёрз.

Я смотрела на его руки. Красные от холода. Конечно замёрз.

— Сколько ты здесь стоишь? — спросила я.

Пауза.

— Недолго.

Это означало — долго. Я научилась переводить его паузы и недосказанности за два месяца.

Я подошла ближе. Остановилась в метре от него. Смотрела на него вблизи — давно не видела вот так, близко. Он был тем же — прямая спина, тёмные глаза, жёсткая линия челюсти. Только что-то в лице было другим. Усталое что-то. Не физически — иначе. Как бывает у людей, которые долго несут что-то тяжёлое и уже не очень понимают, зачем вообще несут.

— За папоротник спасибо, — сказала я.

— Не за что.

— Стоит на подоконнике. Макс спрашивал чей.

— Что ты ответила?

— Что нашла у двери.

Он кивнул.

Снег шёл редкий, ленивый — такой бывает в сильный мороз, когда снежинки отдельные и чёткие, как будто нарисованные. Фонарь над нами горел оранжевым. Машины проезжали мимо, не останавливаясь.

— Ты хотел что-то сказать? — спросила я.

— Да.

— Тогда говори. Холодно стоять.

Он смотрел на меня секунду, с тем выражением, которое я видела теперь чаще. Когда что-то важное и он не знает как начать. Когда слова есть, но порядка в них нет.

— Я не умею по-другому, — сказал он наконец.

Тихо. Без интонации. Просто сказал.

— Я знаю, — сказала я.

— Я имею в виду вообще. Не только с тобой. Я не умею просто подойти и сказать. Не умею не просчитывать.. — Он говорил медленно, как говорят, когда не привыкли говорить вот так, вслух, о себе. — Я так жил всегда. Это работало. Потом ты появилась и это перестало работать, и я не знал, что с этим делать. До сих пор не знаю.

Я молчала.

За его спиной проехала машина — фары мазнули по снегу, по его лицу, по моему.

— Макс, — сказал он. — Я не должен был так с ним, с тобой. Это был неправильный способ.

— Да, — сказала я.

— Я не оправдываюсь.

— Я знаю, что ты не оправдываешься.

— Но я хочу попробовать по-другому, — сказал он. И в его голосе было что-то, от чего у меня что-то дёрнулось под рёбрами — не тупое и тяжёлое как в последний месяц, а острое и живое. — Не знаю как. Но хочу попробовать. Ради тебя.

Я смотрела на него.

На этого человека с красными от холода руками и усталым лицом и прямой спиной.

Я подумала о «вернись» — одном слове три недели назад. О папоротнике у порога без записки. О том, что он стоял здесь без перчаток в минус восемь — недолго, что означало долго и ждал.

Думала о больной любви. О том, что она больная — это правда. И о том, что она всё равно есть — это тоже правда. Обе правды существовали одновременно.

— Я не верю тебе, — сказала я наконец.

Он смотрел на меня — не отвёл взгляд, не закрылся.

— Я понимаю, — сказал он.

— Ты сломал много всего, — сказала я. — Не только с Максом. Ты вообще — умеешь ломать. Это у тебя хорошо очень получается.

— Да.

— И я не знаю, можно ли это исправить. Не знаю, умеешь ли ты вообще — не ломать.

— Я тоже не знаю, — сказал он тихо. — Но я хочу узнать.

Я долго на него смотрела.

— Дай мне время, — сказала я наконец.

Что-то изменилось в его лице, едва заметно.

Он кивнул. Медленно. Один раз.

— Хорошо, — сказал он.

Я смотрела на его руки — красные, холодные.

— Купи перчатки, — сказала я.

— Куплю.

Я кивнула повернулась. Пошла к подъезду.

На ступеньках остановилась. Обернулась.

Он всё ещё стоял — у капота, в снегу, смотрел на меня.

Я зашла в подъезд. Дверь закрылась за мной — тяжело, медленно.

Я стояла в тепле подъезда и слышала, как снаружи тихо — только ветер и редкие машины и снег который падает без звука.

Дай мне время.

Он сказал — "хорошо".

Без споров, без «сколько именно», без попытки договориться на своих условиях.

Просто — хорошо. Это было — что-то новое.

Я поднялась по лестнице — медленно, думая о каждой ступеньке, о красных руках без перчаток, о «хочу попробовать ради тебя».

Зашла в квартиру, разулась. Повесила куртку. Прошла в комнату. Посмотрела на папоротник на подоконнике — тёмно-зелёный, живой, терпеливый.

— Ну вот, — сказала я ему.

Папоротник промолчал. Но как-то подозрительно довольно.

Или мне так казалось.

Я легла на кровать и смотрела в потолок с тремя трещинами и думала о том, что дала ему время.

Не сказала «да». Не сказала «нет». Сказала — «дай время».

И это было — уже не "нет". Это было что-то другое.

Что-то, у чего пока не было названия, но которое лежало в темноте тихо и спокойно и не требовало немедленного решения.

Просто лежало. И это было — хорошо.